Страница 41 из 78
Кари криво улыбнулся.
— Иногда кухня — тоже сила, — заметил он. — Там слухи быстрее бегают, чем ваши вестники.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Согласен — хотел сказать я, но прикусил язык.
Слишком рано соглашаться на то, что ещё не придумал.
— Значит так, Кари, — начал я, — ты сейчас сделал две важные вещи…
— Вдохнул и выдохнул? — усмехнулся он.
— Первое — не дал им устроить засаду на пустой дом, — продолжил я. — Второе — доказал, что умеешь смотреть дальше своего носа. Это почти преступление в любом Доме.
— Я старался, — пожал он плечами.
— Я хочу, чтобы ты продолжал, — сказал я. — Но не один.
Он прищурился.
— Ты сейчас мне что предлагаешь, дух? Клятву? Договор? Рабство?
— Абонентку, — ответил я. — Простую.
Линда не выдержала, хмыкнула. Даже Марэн уголком рта дернулся.
— Будешь писать, — пояснил я. — Как писал про повозки, про этих четверых, про всё, что видишь на тракте и в лесу. Только не в пустоту. Я обещаю, что это не уйдёт в молитвы на полку. Это уйдёт в дело.
— В какое? — насторожился он.
— В те самые бумаги, которыми ты так презираешься, — честно сказал я. — В акты, отчёты, жалобы, которые будут висеть у Нордвальдов над головой, как камни. Когда они полезут — я хочу, чтобы у меня было, чем их бить, кроме мечей ваших ребят.
Он замолчал. Смотрел не на меня, а в лес, туда, где ветки ещё шевелились от недавних шагов.
— А если за это прилетит, — медленно произнёс он, — прилетит мне. Не тебе. Не им. Мне и тем, кто со мной сидит в этом доме.
— Прилетит, — кивнул я. — Не буду врать. Волки не любят, когда на них светят.
— И ты всё равно считаешь, что это… стоит того? — спросил он.
Я вздохнул.
— Я считаю, что, если ты промолчишь, — ответил я, — прилетит всё равно. Только не сразу. Не тебе одному — всем. Тихо. Без бумажек. Они придут весной и скажут: «мы не знали, что вы против».
Марэн вслушивался. Райн тоже.
— Разница только в том, — продолжил я, — хочешь ли ты умереть, сделав вид, что «тебя не спрашивали»… или жить, зная, что ты хотя бы сказал: «нет». По‑бумажному. По‑нашему.
Кари фыркнул.
— Любишь ты свои бумаги, — сказал он.
— Я не люблю, — парировал я. — Я знаю, как ими давят. И хочу, чтобы хоть раз они давили не нас.
Тишина повисла на ветках.
— Хорошо, — коротко сказал он. — Буду писать. Но у меня два условия.
— Конечно, — кивнул я. — Ты же не идиот.
— Первое, — поднял он палец, — ты не сдаёшь моё имя Нордвальдам. Никогда. Ни в каких «актах». Пишешь просто: «полевая стража», «застава», «люди на границе». Без «Кари». Я уже видел, как делают по‑другому.
— Это легко, — сказал я. — Я вообще люблю анонимизировать пользователей.
Он не понял, но и не спросил.
— Второе, — продолжил он, — если Дом опять начнёт отвечать мне «помолимся», а не «придём», — я перестану писать. И тебе, и им.
Тут в разговор вклинился Марэн.
— Это и ко мне относится? — уточнил он.
Кари посмотрел на храмовника с явным недоверием.
— Ты точно читаешь, что тебе пишут? — спросил он.
— Теперь — да, — ответил тот. — По крайней мере, всё, что касается этого Дома и этой границы.
Кари хмыкнул.
— Ладно, — сказал он. — Тогда к тебе — тоже. Если ты снова начнёшь «молиться» вместо того, чтобы шевелиться, — я найду, где у тебя эти ваши линии, и плюну в них.
Марэн медленно, очень медленно кивнул.
— Договорились, — сказал он. — На уровне, который тебе доступен.
Я вмешался, пока они не ушли в метафизику.
— Тогда так, — подвёл итог. — Я даю слово: всё, что ты шлёшь, идёт в дело. В Дом. В храм. В мои таблицы. Мы не будем прятать твои сведения в сундук, чтобы потом сказать «ой». Если Дом начнёт лениться — я буду орать. Громко. Прямо под башней.
— Ты уже орёшь, — заметил Райн.
— Тогда буду громче, — пожал я плечами.
Кари пару секунд колебался. Потом протянул руку.
Я пожал. Ладонь — сухая, крепкая. Без пафоса. Просто «окей, работаем».
— Коалиция, — тихо сказал я.
— Чего? — не понял он.
— Ничего, — отмахнулся я. — Секта тех, кому страшно.
В замок мы вернулись ночью.
Лошади пыхтели. Стражники молчали — усталость. Лес позади шуршал чем‑то, что я не хотел переводить.
Узлы внизу светились. Линии наверху зудели. В груди гудело два контура: домовой и храмовый. Между ними — тонкое, свежее ответвление к заставе. Там, где теперь по‑честному стоял наш опорный дом.
— И что ты теперь будешь с этим делать? — спросил Марэн, когда мы сдали лошадей и шли по тёмному коридору к библиотеке.
— С чем? — сделал я вид, что не понял.
— С Кари, с его «абоненткой», с кучей людей, которые будут тебе шептать, а не Домам, — уточнил он. — Ты понимаешь, что создаёшь второй контур власти? Без печатей. Без гербов.
— Я создаю контур информации, — поправил я. — Власть у вас. У Домов. У храма. Я максимум — роутер.
— Пока, — заметил он.
Я остановился.
— Ты нервничаешь? — спросил.
Он посмотрел равнодушно.
— Я отмечаю риск, — ответил. — Храм любит всё, что можно положить под печать. То, что не кладётся, — бесит.
— Тогда лучше, чтобы это было у меня, — сказал я. — А не у Нордвальдов.
Он помолчал. Потом усмехнулся — едва.
— Убедительно, — признал он. — Ненавижу, когда вы, живущие в грязи, говорите вещи, которые сложно опровергнуть.
— Привыкай, — посоветовал я. — У нас тут весь Дом такой.
В библиотеке было полно людей, хотя ночь. Писари, Линда, Таль, бордовая, Элия. Хольгер с усталым лицом — видно, уже успел поругаться с кем‑то невидимым.
— Ну? — поднялась волна вопросов. — Что? Как? Живы? Волки?
Я положил на стол два свитка: черновик акта о заставе с пометками Марэна и чистый лист для нового отчёта Кари.
— Волки есть, — сказал я. — Ушли к мельнице. Мельница закрыта. Им не понравится.
— Они сказали, что вернутся, — мрачно добавил Райн. — Весной. С остальными.
— Значит, они уже считают это место своим, — тихо сказала бордовая.
— Значит, они хотя бы честны в своих планах, — отозвался я. — Намного лучше, чем когда ты умираешь от «случайных манёвров».
Элия смотрела на меня не мигая.
— Ты… выглядишь спокойным, — заметила она.
Я сел. Руки дрожали чуть‑чуть. Чернила в чернильнице колыхнулись.