Страница 15 из 78
— Ровно так, — серьёзно кивнула она. — Ты теперь часть наших печатей. Но это не значит, что печати имеют право таскать тебя, куда им вздумается. Пока мы платим по договорам, а не наоборот.
— Завидую твоей вере в иерархию, — вздохнул я. — Ладно, если что‑то почувствую, сначала скажу. Тебе, Талю, Хольгеру — по нарастающей конфликтности.
— Сначала — мне, — жёстко сказала Элия. — Потом — Талю. Хольгеру — только если будет пахнуть храмом.
Я поднял руки в примиряющем жесте.
— Как скажешь.
— Хорошо, — она ещё раз окинула взглядом комнату, будто проверяя, не забыли ли где запасного демона за шкафом. — Вода — в кувшине. Одеяло — в сундуке. Если будет слишком холодно — скажи. Башня дышит ночью, к утру здесь может стянуть.
— У нас офис тоже дышал, — пробормотал я. — Только там это называлось «экономим на отоплении».
— Я не знаю, что такое «офис», — напомнила она. — Но если это ещё одно слово для «место, где ты устаёшь и злишься», то у нас его много.
— Дом, — сказал я.
Она чуть вздрогнула, но ничего не ответила.
— Доброй ночи, дух, — добавила Элия уже у двери. — Постарайся… — она поискала выражение, — не подписывать ничего во сне.
— В моём мире это называлось «не отвечать на рабочие письма после полуночи», — хмыкнул я. — Постараюсь.
Дверь закрылась. В комнате стало по‑настоящему тихо. Я остался один.
Я сел на край кровати. Матрас скрипнул, но терпимо. Лучше, чем диван в съёмной квартире у вокзала, который когда‑то считал пиком своей карьерной лестницы.
Я автоматически похлопал себя по карманам. Ничего. Ни телефона, ни кошелька, ни пластиковых карт, ни пропуска. Никакого привычного набора артефактов взрослой жизни.
Зато есть договор, цепочка к феодальному Дому и башня без лифта. Тоже сетап.
Я лёг на спину и уставился в потолок. Камень. Даже без трещин, в которых можно было бы искать образы драконов или странных лиц. Просто аккуратный, правильный камень. Очень надёжный.
Хоть кому‑то здесь повезло с основой.
Мысли, как водится, решили, что спать мне рано. В голове одна за другой всплывали сегодняшние сцены: круг, подвал, Элия с книгой, Хольгер со своим тяжёлым взглядом, Совет, бордовая дама, печати с волчьей головой, графики ответственности, расторжения, арбитражей.
Мой мозг честно попытался всё это разложить по папкам, как делал с договорами в офисе. Компания, контрагент, сроки, риски, штрафы. Здесь — Дом, другой Дом, храм, король, низшие. Сети обязательств, как паутина, только каждый узел — чья‑то жизнь.
Я уже почти выругался вслух, но остановился. Звук здесь казался слишком громким, как будто башня могла обидеться.
Где‑то за окном коротко тявкнула собака. Внизу кто‑то прошёл по двору — глухой ритм шагов ушёл в сторону ворот. Потом всё стихло.
И вот на этой тишине я внезапно отчётливо почувствовал: меня держат не стены.
Меня держит по‑настоящему — только одна тонкая, почти невесомая нить где‑то в груди. Договор.
Если прислушаться не ушами, а… чем‑то ещё, она ощущалась как лёгкое постоянное напряжение, фоновый ток. Не больно, не страшно. Но ты знаешь, что он есть.
Как сервер в соседней комнате: можно сделать вид, что его не слышно, но если выключить — все заметят.
Я выдохнул, закрыл глаза и мысленно показал этому всему большой виртуальный палец. Типа: «спать».
На удивление, мир согласился.
Провал был резким, как после трёх суток на продакшене.
Сначала мне снился Екатеринбург. Будто ничего не было: офис, коридор с линолеумом, наша потрескавшаяся переговорка. Я шёл по нему в носках, с кружкой кофе. На двери висела бумажка «Совещание по рискам».
Я открыл — а внутри вместо коллег сидели люди в мантиях, бордовая дама во главе стола, на стене висел герб Райхеров, на экране проектора — огромная волчья голова.
— Максим, — сказала бордовая дама, — согласно вашему договору вы обязаны оптимизировать наши шансы пережить весну.
— Но у вас… — я посмотрел на слайд, где вместо цифр бегали живые мыши, запутавшиеся в нитях, — у вас тут не система, а цирк.
— Цирк тоже система, — из угла подал голос Таль. Он выглядел как старый тимлид: очки, стопка бумаг и взгляд «я это уже видел, и дважды».
— Просто очень честная.
Я хотел что‑то ответить, но проектор моргнул, изображение сменилось. Вместо графиков — вид сверху на сеть договоров, как мы её ковыряли днём. Линии, узлы, волчьи головы, башни.
Только теперь всё это шевелилось, как живое.
Одна особенно жирная нить потянулась в мою сторону, расплетаясь на мелкие кабели, как сетевой шнур.
— Подпишешь? — спросил какой‑то голос. Ни мужской, ни женский, просто голос. — Всего одна маленькая поправка. «В случае гибели Дома все обязательства духа переходят…»
Я посмотрел — и увидел в конце строчки не имя Райхеров, не печать храма, а что‑то тёмное, чужое. Не волка. Глубже. Как тень от чьего‑то ещё Дома, стоящего за всем этим.
Мозг рефлекторно выдал: «эскалация контракта на вышестоящий уровень».
— Да пошёл ты, — сказал я спокойнее, чем чувствовал.
И на этом проснулся.
Проснулся резко, без плавной стадии «ещё пять минут». В комнате было всё ещё темно, но уже не чернота — какой‑то разбавленный передрассветный серый. В окне над двором полыхнула редкая звезда, где‑то далеко заухали — то ли совы, то ли местный аналог маршрутки.
Я лежал и слушал собственное дыхание. Нить в груди по‑прежнему была на месте. Но теперь, кажется, она чуть меньше давила. Как будто договор, почувствовав мой посыл «иди лесом», решил временно не закидывать мне в голову новые предложения.
Или мне просто хотелось в это верить.
Я медленно сел. Тело, как и положено после премьеры в новом мире, ныло. Спина, ноги, шея — всё дружно подавало голоса недовольных акционеров.
Зато голова работала удивительно ясно.
Первую ночь я пережил. Договоры, видимо, решили не устраивать демо‑версию ада сразу.
Где‑то внизу что‑то глухо стукнуло — открыли или закрыли ворота. Над двором крикнул стражник. Башня чуть дрогнула от порыва ветра, тонко завыла щель в окне.
Я вздохнул, поёжился и вернулся под одеяло. До утра оставалось ещё… я не знал, сколько. Но было странное ощущение: время здесь привязано не к часам, а к срокам в договорах.
Где‑то далеко уже тикала весна.
А я, айтишник из Екатеринбурга, лежал в башне чужого Дома и впервые за долгое время чувствовал, что моя работа реально решает, кто доживёт до следующего релиза — то есть сезона.