Страница 6 из 11
Перед нами особняк семьи Блэкмор – дом, в котором они жили. Даже в таком обветшалом состоянии он поражает воображение, нависая над нами подобно какому-то хищному созданию. Из того, что мне удалось узнать во время подготовки к съемкам – а я не сильно глубоко копала, – дом был построен в 1920-х годах. Когда семья Блэкмор купила курорт, хозяева бросили все силы на строительство гостевых домиков, не обращая внимания на то, как отчаянно их собственный дом нуждался в покраске и замене окон. Опоры крыльца покосились, на крыше в нескольких местах отсутствовала черепица, но руки у мистера и миссис Блэкмор все никак не доходили до реставрации. А потом произошло убийство.
Сейчас от крыши мало что осталось, а опоры выглядят так, словно могут просто рухнуть в океан при первом же сильном порыве ветра. Особняк видно с пляжа, но я впервые смотрю на него с такого близкого расстояния. В окружающей нас кромешной тьме мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не бросить сумку Генри на землю и не броситься наутек.
– Именно в этом особняке зародилась легенда, – повествует Генри, прорезая голосом тишину. – Когда приехали полицейские, они обнаружили мертвого Николаса, спрятавшуюся сестру, плачущего отца и перемазанную в крови мать. Они надели наручники на Хэйзел Блэкмор и увели ее. Несколько гостей курорта проснулись и пришли к особняку, где стали свидетелями того, как женщина кричит и мечется, словно дикий зверь.
К тому времени, как она должна была предстать перед судом, «Виллидж» уже закрылся, а ее муж, Сайлас Блэкмор, уехал вместе с дочерью, чтобы избежать излишнего внимания.
Лунный свет через прорези в облаках освещает полуразрушенный особняк, восседающий на своем троне из песчаника.
– У жителей города и журналистов были вопросы, – продолжает Генри. – Например, зачем она это сделала? Что случилось с орудием убийства? Миссис Блэкмор упорно не отвечала ни на какие вопросы и не делала заявлений касательно своей невиновности или виновности. Первый раз, когда она публично заговорила о своем деле, оказался и последним. Когда ее в ожидании суда переводили в окружную тюрьму, в наручниках и тюремной робе, она громогласно заявила собравшимся репортерам: «С этого момента любой, кто ступит на территорию “Фэйрпорт Виллидж”, умрет!»
От этих слов, пусть и уже знакомых, меня будто ледяным холодом обдало.
– В ту ночь, – говорит Генри, понижая голос, – миссис Блэкмор перерезала себе горло украденной бритвой. Ее дело так и не дошло до суда.
Даже находясь снаружи, я могу вообразить залитое кровью фойе, в котором был найден этот мальчик. Я пытаюсь представить себе его последние минуты. Он знал, что его ждет? Знал ли он, что скоро умрет от руки своей собственной матери?
Соглашаясь помочь Генри, я знала, что мне придется войти в этот дом. Но сейчас уже не уверена, что могу это сделать.
– Слушай, Генри, – говорю я, все еще пытаясь выдумать предлог, – может, мы…
– Сюда, – прерывает меня он, направляясь к усыпанной гравием дорожке, а не к дому.
Меня накрывает волной невыразимого облегчения, и я устремляюсь за ним по тропинке, вьющейся между двух домиков. Мы выходим во внутренний двор, в центре которого расположился огромный уродливый фонтан – безголовая каменная русалка в окружении грязной жижи.
Я уже собираюсь спросить, куда мы идем, но в этот момент в кустах справа от меня раздается шелест. Я поворачиваюсь, громоздкая сумка Генри ударяет меня по руке, пугая до полусмерти.
Я резко перевожу взгляд на кусты, листья которых покачивает гуляющий по побережью ветерок. Разумеется, там ничего не было. Это просто какая-то дурацкая легенда.
И тут я замечаю какое-то движение – быстрое, как взмах крыла.
Я наблюдаю за тем, как из-за кустов поднимается какой-то силуэт. Подобно тени, он раздувается и подергивается, выпрямляясь во весь рост. Серебристо-черная дрожащая сущность в свете моего фонарика.
Она.