Страница 2 из 10
Глава 2
Тишина после ухода Дениса длилась ровно до тех пор, пока я не услышала за дверью нетерпеливый звонок. Три коротких, чётких гудка. Прямо как в старые времена.
«И конечно же, этот бестолочь ключ забыл взять», — пронеслось у меня в голове с лёгким раздражением. Я скинула фартук, провела ладонями по джинсам, будто это могло сгладить внутреннюю дрожь, и направилась к двери.
Открываю. И замираю.
И всё — воздух в моей крошечной прихожей сразу стал другим. Гуще, напряжённее. Он ещё не шагнул внутрь, а пространство уже сжалось вокруг него. Запах одеколона и лёгкий, едва уловимый запах табака.
«Опять курит, — мелькнуло у меня в голове с какой-то щемящей досадой. — Говорил же, что бросит. Бросил, когда мама была жива... И сейчас, после моего отъезда, снова начал. Как и тогда, после её смерти».
Его взгляд упал на меня. Зелёные глаза, очень светлые, почти прозрачные, и от этого невероятно холодные и серьёзные. Как лёд на лесном озере в ноябре. И, как всегда, когда он смотрел на меня прямо, что-то внутри автоматически вытягивалось в струнку. Плечи расправлялись, подбородок приподнимался. Я даже до смерти мамы и не думала, что он имеет на меня такое влияние, притом и он сам не осознавал какое.
«Боже, я так его долго не видела», — это осознание ударило с неожиданной силой. Целых четыре месяца. И вид у него был… В свои почти пятьдесят он мог спокойно дать фору лет на десять-пятнадцать тем, кто моложе. В нём не было ни капли рыхлости или усталости. Он всегда держал форму, но сейчас, после разлуки, это бросилось в глаза с новой силой. Атлетическое, мощное тело, чувствовавшееся даже под пальто. Его широкие плечи, которые, казалось, навсегда отлиты в этой уверенной позе. Он вошёл, снял пальто, и под ним оказалась обычная футболка, обрисовывавшая рельеф груди и сильных рук.
— Извините, но долго мы будем ещё стоять? — раздался из-за спины голос Дениса. Его даже не было видно из-за широкой спины отца.
«Что это я?» — опомнилась я и тут же засуетилась, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Давай, пальто, я повешу.
Я протянула руки, стараясь улыбнуться естественно. В ответ я получила его улыбку — привычную, чуть сдержанную, но такую тёплую. Мне она всегда нравилась. В эти редкие мгновения, когда он улыбался, лёд в его глазах таял, и он становился не тем строгим, недосягаемым Львом, а просто… человеком.
— Рад тебя видеть, Оль, — сказал он передавая пальто. Его пальцы на миг коснулись моих.
Я тут же отвернулась, отнесла пальто к вешалке, давая себе секунду прийти в себя.
— Я тоже рада, — выдохнула я, возвращаясь. — Наконец-то нашёл для меня время.
— Если нужно, я могу приезжать чаще, — сказал он глядя на меня.
Я улыбнулась ему, но ничего не ответила, лишь жестом пригласила пройти на кухню. На самом деле, я бы только рада была его частым визитам. Но в этом-то и был парадокс. Именно он — причина моего бегства. После смерти мамы всё изменилось. Я начала замечать, что смотрю на него иначе. Мама была нашим общим полюсом, нашей связующей нитью, которая делала отношения простыми и ясными. И хоть он всегда — и тогда, и сейчас — безупречно справлялся с ролью отца, я стала видеть в нём отнюдь не родителя.
Я ловила себя на том, как взгляд цеплялся за его руки — сильные, с проступающими под кожей венами, привыкшие к уверенным движениям. И в голове, помимо моей воли, рождались обрывки сценариев: а что, если бы эти руки прикоснулись ко мне не с отцовской сдержанностью, а с иной, запретной силой? От этих мыслей жар разливался от шеи до самых висков, а внутри всё сжималось от запретного желания. Физиология предательски напоминала о себе легкой влажной теплотой. Мне нравится слушать, как он говорит, особенно когда он мне что-то пытается объяснить.
И я всё яснее замечала, что и он начал вести себя иначе. Ничего явного, никаких слов вслух. Но его взгляд теперь задерживался на мне всё чаще, как будто он что-то видел, что-то хотел, но не знал, насколько это будет правильно. Его сопротивление моему отъезду, маскируемое под разумную заботу, граничило с настоящим неприятием разлуки. Он приводил логичные аргументы, но под их холодной скорлупой я смутно угадывала нечто иное. Что-то тёмное, тёплое и пугающее.
И я испугалась. Испугалась этого странного напряжения, этого тихого перерождения чувств. Я отгородилась расстоянием, чтобы всё встало на свои места.