Попробуй сбежать

Давид усмехнулся про себя, нежный след его губ остался у нее на плече. «Ей нравится погрубее. Сильнее». И это открытие, это знание о ней — новой, незнакомой — будоражило его кровь сильнее любого вина. Ему это было на руку. Потому что в этой грубости была не жестокость, а предельная искренность, снятие последних масок.

Он притянул её бедра к себе, зафиксировав их в своих сильных руках. Его ладонь скользнула вверх по ее позвоночнику, к шее, и сомкнулась чуть ниже затылка — не жестко, но властно, направляя, утверждая его контроль, его присутствие. Это был жест обладания, и она ответила на него, подавшись назад, навстречу ему, всем своим существом говоря «да».

И тогда он отпустил себя. Осторожность, сдержанность «первого раза» осталась в том, первом раунде. Теперь в игре были только они, чистое пламя и доверие, которое это пламя могло выдержать. Он врывался в ее отзывчивое, податливое тело, которое, казалось, с каждой секундой принимало его все глубже и охотнее, будто было создано только для этого, только для него.

Ритм ускорился, стал неумолимым, как прибой. Звуки в комнате изменились — теперь это был глухой стук их тел, его хриплое дыхание у ее уха, ее прерывистые, сдавленные стоны в подушку, которые превращались в его имя, когда его пальцы слегка сжимались на ее шее.

Он чувствовал, как снова нарастает волна в ней, на этот раз не стремительная и взрывная, а тяжелая, мощная, клубящаяся от самого основания ее живота. И он вел ее к ней, своим телом, своими руками, своим низким голосом, шептавшим что-то непонятное, но невероятно важное прямо в нагретую кожу ее плеча. Это был танец, где он был и партнером, и повелителем, а она — и ведомой, и богиней, рождающей новое себя в этом огне.

Его ритм достиг гипнотической, неумолимой силы. Каждое движение было глубоким, наполняющим, лишающим ее остатков мысли. Мир сузился до точки соединения их тел, до его руки на ее бедре, до его дыхания, горячего у ее шеи. Внутри нее все натягивалось, как тетива, сжималось, ждало. И когда она поняла, что дальше уже некуда, что она на самом краю, он сделал последний, решающий рывок, и тетива лопнула.

Ванесса издала громкий, срывающийся стон, который растворился в подушке. Ее тело выгнулось в последнем, мощном спазме, а потом рассыпалось, как хрустальная ваза, на тысячи сверкающих осколков наслаждения. Дрожь била ее без остановки, от кончиков пальцев на ногах до макушки, и она не могла ей противостоять — только принимать, пассивная и благодарная, пока волны катились через нее, смывая все, кроме ощущения его внутри.

Он почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, и этого, вместе с видом ее беззащитной, трепещущей спины, было достаточно. С хриплым выдохом он быстро вышел из нее. Несколько горячих, мутных капель упали ей на поясницу, еще теплые на разгоряченной коже. Почти неосознанно, движением, полным интимного обладания, он провел ладонью по ее спине, размазав по телу, будто желая пометить. Это был примитивный, животный жест, и в данном контексте он был не осквернением, а последней точкой в их соединении.

Потом он лег рядом, тяжело дыша. Аккуратно, но твердо он притянул ее к себе, перевернув на бок, чтобы она оказалась в его объятиях, спиной к его груди. Ванесса была как тряпичная кукла — гибкая, безвольная, абсолютно расслабленная. Ее дыхание было глубоким и ровным, а взгляд, если бы она могла его сфокусировать, был бы помутневшим, устремленным в никуда, в то сладкое ничто, что наступает после бури. Она что-то пробормотала невнятное, имя или просто звук, и тут же погрузилась в полудрему.

Давид прикрыл глаза, чувствуя, как усталость и глубочайшее удовлетворение разливаются по его телу теплой волной. Он не мог сдержать легкой, почти неуловимой улыбки. Уткнувшись лицом ей в макушку, он вдохнул запах ее волос — смесь шампуня и чего-то неуловимо своего, невероятно приятного. Сердце его билось часто, но уже успокаиваясь, в унисон с ее медленным, сонным дыханием.

Он любил ее. Эта мысль, ясная и неоспоримая, пришла не сейчас. Она жила в нем уже давно, тихая и сильная. Но говорить об этом вслух он не спешил. Слова были дешевы, они могли испариться, исказиться. Он был из тех, кто верил, что для мужчины важнее поступки. А что могло быть весомее поступка, чем эта абсолютная, трепетная близость? Чем эта осторожность в начале и эта неистовая самоотдача потом? Чем этот момент сейчас, когда он, не говоря ни слова, держал ее, укрывая собой, обещая своей близостью то, что язык еще не решался произнести.

Ванесса тихо посапывала у него на груди, полностью отдавшись сну и его защите. Давид прижимал ее к себе чуть крепче, чувствуя, как ее тело идеально вписывается в изгибы его собственного. В темноте комнаты, в тишине, нарушаемой только их дыханием, он нашел то самое место, где не было нужды в словах. Где все было сказано кожей, теплом, биением сердца и этим глубоким, безмолвным знанием, что в этот миг они были не двумя людьми, а одним целым. И этого было достаточно. Пока что достаточно.