Страница 104 из 185
— Почему ты не пошла в полицию? — спросил Давид негромко, без нажима, но вопрос всё равно резанул.
Ванесса вздрогнула, будто её вытащили из тёплой воды обратно в холод. Несколько секунд она молчала, глядя куда-то мимо, потом медленно выдохнула.
— Я ходила, — сказала она тихо. — Один раз. Потом ещё раз.
Она горько усмехнулась, но смех вышел пустым.
— Меня даже слушать не стали. Посадили на стул, спросили фамилию, а потом при мне же ему позвонили. Антону. Он приехал.. — её губы дрогнули, — улыбался. Сказал, что я фантазирую. Что у меня «переходный возраст».
Ванесса пожала плечами, будто это была не её жизнь, а чей-то чужой рассказ.
— Он забрал меня домой. И там.. — она замолчала, сглотнула, — показал, как опасно выносить сор из избы.
Давид почувствовал, как что-то внутри него рвётся, скрипит, трещит. Челюсть свело так, что заболели зубы. Ванесса вдруг замерла. Посидела так несколько секунд — слишком ровно, слишком спокойно — а потом с недоумением коснулась щеки.
— Странно.. — прошептала она. — Я не..
По пальцам скользнула влага. Потом ещё. И ещё. Слёзы текли сами, без всхлипов, без звука, будто тело решило вспомнить всё разом.
— Нет.. — она поспешно провела ладонями по лицу, стирая их, — нет, всё нормально, я просто..
Но слёзы не прекращались. Они катились по щекам, капали на его рубашку, и в этом было что-то пугающе неконтролируемое. Ванесса дернулась, собираясь соскочить с его коленей.
— Мне надо.. я сейчас.. — она задышала чаще, — прости, я..
Давид не дал ей уйти. Не резко — мягко, но уверенно. Он прижал её к себе, ладонью придержал за спину, второй — за затылок, направляя её лицо к своему плечу.
— Тшш, — выдохнул он. — Не надо никуда бежать.
И будто прорвало. Ванесса уткнулась ему в плечо и зарыдала — громко, надрывно, захлёбываясь, так, словно эти слёзы копились годами. Её трясло. Она судорожно цеплялась за его рубашку, сжимала ткань, как спасательный круг. Слова рассыпались в бессвязные звуки, дыхание сбивалось, слёзы лились без остановки. Рубашка Давида быстро промокла, но он не обращал внимания.
Он гладил её по волосам — медленно, снова и снова, проводя ладонью от макушки к затылку. Иногда наклонялся и целовал её в волосы, в тёплую, солёную от слёз кожу. Не торопил. Не останавливал. Только держал. И чувствовал, как внутри него всё стягивается в тугой, болезненный узел — злость, вина, ярость, желание крушить и защищать одновременно.
«Больше никогда», — чётко, холодно, без пафоса сказал он себе.
Больше никто.
Никогда.
Не должен причинить ей боль.