Страница 95 из 102
После обеда Тали повела её в другую сторону стойбища — туда, где Малка прежде не бывала, к длинной, врытой в склон землянке, из которой поднимался густой, сладковатый запах, чувствовавшийся ещё за много шагов.
Внутри, в полумраке, разгоняемом лишь парой чадящих факелов, несколько женщин — все в возрасте, все с обветренными, уверенными лицами и крепкими, разбитыми тяжёлой работой руками — колдовали над рядом больших глиняных чанов, расставленных вдоль стен, под которыми горел слабый огонь. В соседней землянке уже стояли выдолбленные из цельного ствола чаны, закрытые крышками, источая тот самый сладкий запах. Малка заглянула походя в один из открытых глиняных чанов. В нём что-то бродило, покрытое пузырящейся, пенистой шапкой, издававшей глухое, едва слышное бульканье. Дальше уже отстоялась мутновато-золотистая жидкость, которую женщины аккуратно переливали в глиняные кувшины через плетёное сито из тонких корней, ловко подставляя посуду, чтобы не пролить ни капли драгоценного напитка.
— Пиво варят, — пояснила Тали, понизив голос, будто в этом месте полагалось говорить тише обычного, с той же почтительной опаской, с какой говорят о духах и богах.
— Что это? — не поняла Малка, никогда прежде не видевшая ничего подобного в своём роду.
— Мёд да зерно проросшее, в воде размоченное, чтоб сладость дало. И травы кладут — вон, видишь, сушёные пучки над огнём. Без них не бродит как надо, слабое выходит, силы в нём нет, — объяснила Тали, знавшая о процессе явно больше.
Одна из женщин, следившая за гостями и бывшая, на взгляд Малки, самой старшей, с седой, заплетённой в тугую косу прядью, спускавшейся из-под цветастого убора, заметив интерес девушки, подозвала Малку ближе властным, не терпящим отказа жестом, что-то сказала, кивнув на один из готовых кувшинов, и в её тоне Малка расслышала не столько приказ, сколько своеобразное, покровительственное гостеприимство.
— Попробовать зовёт, — перевела Тали, и в её голосе прозвучало что-то среднее между завистью и опаской. — Тебя зовёт, — добавила она с лёгкой, тщательно скрываемой обидой.
Малка нерешительно взяла протянутую глиняную чашу, тёплую на ощупь, будто её только что достали из-под шкур. Питьё оказалось густым, сладким, с горчинкой на самом дне вкуса, отдающей чем-то смолистым и незнакомым. Она никогда не пробовала ничего похожего — и сама себе призналась, что ей понравилось.
Женщина, видя реакцию Малки, улыбнулась и предложила ещё. Малка разумно согласилась повторить и приняла понравившийся ей напиток, на этот раз угостив им Тали — под суровым, укорительным взглядом женщины, начавшей бормотать не столь доброжелательные слова, как в начале, видимо считая, что рабыня недостойна подобного напитка, но и не ставшей её останавливать, видимо решив, что Малка в своём праве. А дальше, дальше она ощутила невероятную лёгкость. Мысли порхали словно бабочки на поляне, мир расцвёл красками и наполнился солнцем. Тяжесть накрыла её только утром, пришла вместе с головной болью и не оставляла почти до обеда. Голова слегка продолжала плыть, стены землянки чуть качались, будто само жилище дышало вместе с ней, а звуки — несмолкаемый гомон стойбища — сделались глуше и одновременно ярче, будто она слушала их через толщу воды.
— Крепкое, — только и смогла выговорить Тали, явно страдающая не меньше, хотя и старающаяся не подавать вида.
— Тали, что это было? — наконец собравшись с мыслями, спросила Малка свою переводчицу, да что уж, почти подругу.
— Пиво, — ответила та. — Нам с тобой подсунули самое крепкое, не разбавленное. Оно с ног воина свалит с одной кружки, а таких, как мы, и подавно.
— Ууухх! — Малка вспомнила вчерашнее. Вспомнила, как женщины у чанов рассмеялись — не зло, а с той же снисходительной теплотой, с какой смеются над неопытностью молодых, вспоминая, наверное, собственную первую пробу много лет назад. Старшая что-то сказала, похлопав Малку по плечу широкой, шершавой ладонью, и Тали тогда перевела:
— Говорит — это трава от головы. Она кружит сильнее мёда самого, напрочь отключая глупые кочерыжки, глупых детишек. Хорошо для праздника, для обряда важного. Плохо — если много и не в свой час.
Малка кивнула, не совсем уверенная, что вообще поняла всё правильно, а не надумала половину из сказанного Тали тогда.
— Ух, да! Не ожидала подобного у шурахов встретить. Вот бы выведать у них секрет этого напитка да родичам своим передать, да и духу преподнести в дар знание подобное. Мммм…
К вечеру, наконец оклемавшись, но всё ещё чувствуя лёгкое, тёплое эхо вчерашнего, Малка вместе с Тали забрела к краю поляны, где играли самые маленькие дети шурахов под присмотром пары старших.
Один из стариков — сухой, узловатый дед, с голосом, скрипучим, как он сам, — показывал мальчишке лет пяти, как правильно держать пальцы на тетиве маленького, детского лука, поправляя хватку раз за разом с бесконечным, нескончаемым терпением, не срываясь на крик даже тогда, когда мальчишка в третий раз подряд ронял стрелу себе под ноги. Рядом другая старуха учила девочку постарше плести из ивовых прутьев — точь-в-точь как Малка уже видела раньше, ещё в первые дни плена, только теперь она смотрела на эту сцену иначе, без прежнего цепенящего страха, а с чем-то похожим на простое любопытство. Девочка хмурилась, кусала губу от сосредоточенности, и старуха, не выдержав, легонько щёлкнула её по носу, что-то приговаривая с явной насмешливой лаской, отчего обе рассмеялись.
Чуть поодаль ещё несколько малышей возились в пыли, играя в какую-то свою, непонятную постороннему игру с камешками и палками, а один совсем крошечный, едва научившийся ходить, упрямо ковылял за старшим братом, падая через каждые несколько шагов и тут же снова поднимаясь на ноги без единой слезинки, будто падения были для него не бедой, а обычной, ожидаемой частью пути.
— Тали, — спросила Малка, наблюдая, как старик в очередной раз поправляет пальцы мальчика на тетиве, — а если кого поймали, как вон те, в яме у входа, — куда их потом девают?
Тали помолчала, прежде чем ответить, — дольше, чем требовалось для простого перевода мысли в слова, машинально теребя край собственной потрёпанной накидки.
— По-разному, — сказала она наконец. — Кого в дом возьмут — работать, как я. Кто в яме останется — на обмен, на… — она замялась, подбирая слово, — на нужды рода. А кто сильный — тех в дальние земли гонят. Копать, таскать тяжёлое. Туда, где камень, где соль. Не все возвращаются оттуда. Многие там и остаются, до самого конца.