Сердце Молнии

Глава 22. Дом с зелёными крышами

Оин проснулся резко. С тяжестью в груди и гадким привкусом на языке, будто сама ночь выгорела внутри него. В тусклом свете серого утра гипсовые лица дриад на потолочной лепнине казались ему мёртвыми. Вздохнув, он перевернулся на левый бок и уткнулся лбом в шершавую обивку дивана, оттягивая момент подъёма. Мысли о предстоящем визите в дом детства наградили его тревожным, поверхностным сном, забитым мрачными тенями, как бездонный шкаф старым хламом.

Уверенность, что хватит сил перешагнуть порог дома, где погибла мать, покинула Оина, как только он открыл глаза. Но обещание, добыть гласник, прозвучало из его рта. Никто не тянул его за язык…

Он вздрогнул от внезапного прикосновения к щеке и глянул наверх, — понурый фикус обронил на него сухой листок. Оказалось, даже цветочной принцессе не по силам исцелить его.

Начало рабочего дня прошло для Оина так же в мрачном молчании.

На его фоне даже господин Морталум казался весельчаком. Скрупулёзно потроша покойника, он негромко насвистывал мотивчики разных песен, через раз повторяя одну сезонную:

«Коси, косарь, да не жалей,

Собирай цветы скорей –

Кто завял да отцветёт,

Тот домой к земле пойдёт»

В его устах лёгкая песенка об урожае приобретала иной и какой-то зловещий смысл. Будто он сама Смерть. Впрочем, не удивительно: работая бок о бок с нею, он словно перенял её черты.

— Больше энтузиазма, господин Сприт! — подбодрил Морталум, заметив, с каким угрюмым видом его помощник сортирует зубы агмару, только что извлечённые из тела бродяги. — Наша работа требует недюжинного оптимизма.

Оин с сомнением покривил губы и в сотый раз глянул на часы, стрелки которых, как застыли. Продолжая при этом неумолимо ползти вперёд и приближать момент его встречи с прошлым.

После смены, пока Оин натягивал чистую рубашку, в его голове в очередной раз вспыхнула мысль: всё отменить! Она крутилась там с начала дня, и он старательно подавлял её, напоминая себе, что он не трус и дал обещание. Но в какой-то момент тревога стала настолько невыносимой, что он, не помня себя, очнулся в подсобке, сжимая в руке пузырёк с теневой.

Оин резко втянул воздух.

Прохладное чёрное стекло приветливо нагрелось в ладони. Но пробка была на месте. Остатки капель — тоже. Он не прикоснулся к теневой. Даже не хотел. И тем сильнее его испугало не само наваждение, а с какой лёгкостью и как бессмысленно он мог поддаться привычке.

Он зажмурился, пытаясь угомонить мысли и найти среди них опору — что-то, что могло перевесить его желание сорваться. Но каждая мысль, как песок, осыпалась под ногами.

Слово, данное Дэшу… Обещание — Несс… Которое? Сколько их было?.. Кайдена… Маленькая эруанка, которая прониклась к нему доверием и каждый вечер заставляла читать ей сказки. Неужели он не сдержится хотя бы ради неё?

В кабинете по соседству что-то звякнуло, выдернув Оина из тисков внезапной теневой жажды. Он облегчённо вздохнул и поскорее спрятал пузырёк обратно в сумку.

Рэйна поджидала его напротив миротворческого корпуса. Она наотрез отказалась отпускать его в дом одного и теперь стояла, подпирая ограду, скрестив руки на груди, и цепляла взглядом каждого выходящего человека.

Заметив Оина, она сразу выпрямилась и отвязала от столба поводья лошадей, что топтались рядом: Сида и незнакомой гнедой кобылки с туго уложенной гривой.

— Ты как? — спросила она, передавая Оину повод от гехорна.

Непонятно, к чему относился её вопрос: к работе, предстоящему делу или к его мертвенно-бледному лицу. Поэтому он просто кивнул, будто с ним порядок, и поспешил оседлать Сида.

Они быстро покинули городскую черту, торопясь опередить дождь и глубокие сумерки. Ехать было недалеко, но тракт к востоку от города размыло вчерашним дождём, и копыта лошадей то и дело вязли в глинистой грязи. Через милю, когда они свернули на узкую лесную тропу, дорога пошла полегче.

Лес в этой стороне от столицы отличался дикой непроглядной зеленью — липы и клёны тесно жались друг к другу, угрюмые, с тёмными, влажными стволами и тяжёлыми кронами.

Рэйна ехала впереди, обратив взгляд к своей стороне обочины, где, помимо деревьев, возвышались заросли синего дельфиниума, и поддерживала молчание. То ли в угоду общему настроению, то ли предвкушая серьёзный разговор с отцом. Оглядывалась она лишь для того, чтобы проверить, нет ли за ними слежки. Переживала, что Сиениты увяжутся за ними, несмотря на принятые Оином предосторожности — перед выездом он предусмотрительно опутал её и себя чарами Ускользающих миражей. Если Сиенитам и вздумается следить, для начала им придётся заскочить в парочку злачных мест начиная с трактира у Старых врат.

Сам Оин не сильно переживал за угрозу своей жизни, хотя мысль, что кто-то всерьёз нацелился помочь ему распрощаться с головой, отзывалась неприятным холодком. Но, раз голова его всё ещё была при нём, а не в Сэл’Тарне, значит, главный Сиенит не спешил нарушать слово. А пока его, Оина, больше заботило другое.

— Что будешь делать, если отец потребует твоего возвращения? — спросил он, прерывая нервозную тишину.

— Выбора у меня не так много.

Оин подумал, чтобы такого сказать, лишь бы снять тень обречённости с её лица, но не нашёл ничего банальнее, как:

— Выбор есть всегда.

— Райден рассуждал так же, как ты, — снова отозвалась Рэйна. — Пока не оказался перед одним таким выбором.

Оин поймал себя на том, что всегда, когда она упоминала брата, в нём самом поднималась сложная смесь чувств. Сожаление о том, как несправедливо рано угасла его жизнь. Досада за Рэйну — что всё рухнуло на её плечи. И ещё, кажется… ревность. Оттого, что в голос её закрадывалась такая щемящая тоска, какая остаётся с человеком лишь от потери кого-то сильно любимого.

Оин не знал Райдена. Но представлял так отчётливо и живо, как не мог представить некоторых людей, оставшихся в его собственном прошлом. И невольно размышлял, как поступил бы, окажись на его месте, приди кто за его сердцем: преда́л бы его Древу — или пре́дал бы свой долг? И в глубине души Оин испытал облегчение оттого, что ему никогда не придётся встать перед подобным выбором. Потому что на самом деле боялся струсить.