Страница 20 из 99
Глава 6. Слово «центр»
— Дроздов.
Секретарь поставил время: 09:58. Николаев сидел, опустив голову. После ответа он не посмотрел ни на Орлова, ни на Агранова. На столе остались второй экземпляр признания, лист свободного допроса и карандашная помета с тремя фамилиями. Розанов стоял у двери с пачкой ночных записей. Верхние листы были пробиты в углу, нижние держались отдельно. Ни нумерации, ни общей подписи.
— Откуда вы знаете фамилию Дроздова? — спросил Орлов.
Николаев провёл пальцем по краю стола. Сказал, что слышал её ночью. Потом поправился: утром. Кто произнёс — не помнил. Высокий сотрудник со шрамом на виске мог быть другим человеком. Дроздов, по словам Агранова, шрама не имел. Ответ оставался в протоколе, но использовать его как основание для задержания Орлов запретил.
— Меня не задерживать? — спросил Агранов.
— Вас пока просят сидеть.
— Я спрашивал о Дроздове.
— А я ответил вам.
Секретарь записал обе реплики. Агранов посмотрел на его лист и больше не возвращался к задержанию. Он сидел прямо, руки держал на коленях. Папка осталась у Орлова. В ней лежали справки, подготовленные людьми Агранова, и ни одного подлинного листа ночного допроса. Розанов принёс черновики только после прямого распоряжения Сталина.
Вошёл врач из охраны поезда. Осмотр занял 7 минут. Он промыл губу Николаева, проверил зрачки, ощупал скулу и записал: ушиб мягких тканей лица, ссадины кистей, следы сдавления на запястьях, истощение после бессонной ночи. Признаков потери сознания не обнаружил. На вопрос о возможности допроса ответил: говорить может, подписывать документы до отдыха нежелательно.
— Кто бил? — спросил Орлов.
Николаев пожал плечами.
— В машине. Потом здесь. Кто стоял ближе.
— Фамилии знаете?
— Они мне не представлялись.
Врач поставил время 10:07 и подписал заключение. Агранов подвинул ему второй экземпляр признания: «Нежелательно или невозможно?» Врач листа не взял. Орлов повернул его обратно к Агранову и запретил подписи до отдыха. Оговорку о возможных травмах при задержании Агранов написал своей рукой. Подлинник заключения вложили в папку Сталина, копии отдали Молотову и в журнал выводов.
Николаева вывели в соседнюю комнату. Охрану поставили из поездной группы, дверь оставили открытой до прихода врача с успокоительным. Сотрудников ленинградского управления к нему не допускали. Перед выходом Николаев попросил вернуть портфель. Ему ответили, что вещи приобщены. Он не спорил, только спросил, где Мильда и дети. Ответа в комнате не было.
Розанов разложил ночные записи на столе и взял карандаш, чтобы поставить номера. Орлов остановил его руку: порядок, появившийся утром, ночным не станет. Всего оказалось 11 листов: 4 Розанова, 3 Баранова, 2 без подписи и 2 листа машинистки. Самая ранняя запись начиналась в 21:18, последняя — в 06:40. Между 01:55 и 03:12 листов не было, хотя журнал отмечал непрерывный допрос.
— Где записи за этот промежуток? — спросил Орлов.
Розанов ответил, что часть вопросов велась устно. Баранов менял сотрудника, машинистку вызывали позже, а в комнате несколько раз оставался представитель управления. Фамилию представителя он не назвал. Агранов сказал, что ночная следственная группа работала по обстановке и непрерывная стенограмма правилами не предусматривалась.
— Правила покажете.
— В Ленинграде их нет, — сказал Агранов. — Инструкции ГУГБ находятся в Москве.
— Вы начальник ГУГБ. Назовите пункт.
Агранов снял очки, протёр стекло платком.
— Допрос оформляется протоколом. Черновые записи служебным документом не являются.
— Тогда почему из них сделали признание?
Агранов надел очки. Розанов остался стоять. На первом листе, написанном Барановым в 21:18, Николаев признавал выстрел и подготовку. Мотив формулировался как месть за отношение к нему партийных органов. Упоминались взыскание, потеря работы, непринятые заявления. Фамилий не было. В 22:05 появился Котолынов — в перечне знакомых, без разговора о Кирове.
Орлов подал Розанову его лист от 23:26 и велел читать вслух. «Своё действие считал политическим». Затем карандашная помета: «уточнить организационные связи». На строке 00:14 Розанов замолчал. Орлов указал на вопрос о группе. Следователь прочитал и его, и начало перечёркнутого ответа Николаева: «Группы у меня не было».
— Кто зачеркнул? — спросил Орлов.
— Я, — сказал Розанов. — Он изменил ответ.
— Новый ответ где?
— На следующем листе.
Розанов раскрыл следующий лист — 00:42. Новый ответ не повторял вопрос о группе: «О моих настроениях знали Котолынов и Румянцев». Орлов потребовал найти подготовку, поручение или оружие. Розанов перевернул лист и положил обратно. Внизу другой рукой стояло: «политическая связь подтверждается». Агранов назвал почерк Баранова; тот ждал в соседней комнате.
Орлов взял 2 неподписанных листа. Бумага отличалась: тоньше, с серой полосой по левому краю. На первом стояли вопросы о старых зиновьевцах. На втором — перечень из 9 фамилий, включая Соколова, Котолынова и Румянцева. Сверху было написано: «центр». Время отсутствовало. В правом углу виднелись 2 отверстия от скоросшивателя, но в общей пачке листы не подшивали.
Секретарь поднёс лист к окну. В бумаге проступал водяной знак ленинградской фабрики и цифры партии. Такие пачки получала канцелярия управления; в следственную комнату их не выдавали. На полях сохранились следы синего карандаша: кто-то ставил номера, затем стёр резинкой. Под косым светом читались 4 и 5. Листы уже входили в другую подборку, откуда их вынули перед передачей Розанову.
Орлов велел хранить серые листы отдельно, не подрезать края и не ставить новых отметок. Отверстия предстояло сравнить со скоросшивателями канцелярии, машинописные буквы — с аппаратами управления. Агранов предупредил, что понадобится специалист из Москвы. До его заключения совпадение машинок доказательством не считать.
— Это откуда?
Розанов не ответил сразу. Серые листы лежали ближе к его правой руке; он передвинул их к Агранову, но Орлов вернул пачку на середину стола. Секретарь записал движение листов и только после этого поднял перо для ответа.
Розанов посмотрел на Агранова.
— Принесли из управления.
— Кто?
— Дежурный фельдъегерь.
— В сопроводительном журнале есть?
— Должен быть.
— Кто принял?