Страница 18 из 99
Николаев сел. Стул остался у стены; пришлось подтянуть его ногой. Руки дрожали сильнее, чем после вопросов о «центре».
— Кто спрашивал вас о жене?
Николаев сначала ответил: «Никто». Затем признал, что до подписи ему обещали вписать жену в дело как сообщницу. Следователя он не знал; Розанова и Баранова отверг, на фамилии Дроздова посмотрел к двери и снова сказал, что фамилии не знает. Собственный вопрос испортил ответ: любое согласие теперь можно было считать подсказанным.
Он велел записать только факт: со слов Николаева, ему угрожали версией о жене; сотрудник не установлен. Розанов потребовал отметить, что обвиняемый меняет показания. Орлов согласился.
— Пишите как было. Без вывода.
Розанов опустил голову к листу.
За окном ударили автомобильные дверцы. В коридоре быстро прошли несколько человек. Поскрёбышев приоткрыл дверь, выслушал Медведя и вернулся к столу.
Поскрёбышев сообщил: водитель машины Борисова пришёл в сознание. Охрана из поезда никого не пустила, хотя сотрудник управления предъявил распоряжение Дроздова. Агранов потребовал немедленного опроса. Орлов разрешил только при враче и Молотове.
— Борисов уже умер. Водитель подождёт 30 минут.
Орлов подошёл к двери, но не вышел. Если уйти сейчас, Николаев останется с теми же людьми и к его возвращению подпишет всё. Если остаться, водитель мог снова потерять сознание — или к нему найдётся другой вход. Приказ Сталина здесь исполняли быстро, но аппарат умел исполнять его так, чтобы результат всё равно оказался прежним.
— Вячеслав Михайлович, поедете в больницу. Возьмёте врача, Поскрёбышева и 2 сотрудников охраны из поезда. Не из управления. Запишите первое, что скажет водитель. До вопросов.
Молотов встал.
— А вы?
— Закончу здесь.
Молотов посмотрел на Николаева, затем на Агранова.
— Понял.
— Папку оставьте.
Он поставил папку Агранова на стол перед Орловым. Поскрёбышев передал блокнот секретарю из аппарата ЦК и вышел следом за Молотовым. Орлов не стал спрашивать фамилию при Агранове: человек, знающий сталинские бумаги и интонации, был опаснее местных следователей.
— Записывайте дословно. Вопросы тоже.
Секретарь сел на место Молотова. Ручку держал низко, почти у пера.
Допрос продолжился в 09:36. Орлов попросил Николаева рассказать последние сутки с момента выхода из дома. Не мотив — маршрут. Николаев назвал трамвай, улицу, вход в Смольный, лестницу, коридор. На времени путался. Сначала сказал, что пришёл после 16:00, потом — около 15:30. Пропуск показал у входа. Оружие лежало в портфеле, затем он переложил его в карман. Никто не обыскивал.
В Смольном Николаев не назвал ни одного знакомого. У входа сказал, что идёт в обком по заявлению. Портфель стоял у стены раскрытым; бумаги перевязали бечёвкой. Среди них лежали тетрадь в чёрной обложке и листы, сложенные вчетверо. Розанов возразил против выдачи вещей обвиняемому.
— Не ему. Мне.
Розанов принёс пачку. Сверху лежало заявление в Комиссию партийного контроля. Ни слова о Кирове. Николаев требовал пересмотреть взыскание, дать работу и наказать людей, препятствующих его обращениям. Дата — 30 ноября. Ниже — копия предыдущего заявления и список адресатов.
— Это не заявление Кирову, — сказал Орлов.
— Ему хотел сказать лично.
— Что?
— Всё.
— Поэтому взяли револьвер.
— Я его всегда носил.
— Поэтому переложили из портфеля в карман.
Николаев замолчал. На маршруте он отвечал точнее, чем на политике. Здесь не было «центра» и старых оппозиционеров. Был человек, который пришёл в здание с оружием, дождался, когда охранник уйдёт к телефону, увидел Кирова в коридоре и выстрелил сзади.
— Кто сказал, что пост уйдёт? — спросил Орлов.
Николаев не понял вопроса. Он ждал Кирова, видел Борисова в коридоре, а потом охранник исчез. Сколько прошло до выстрела — не знал: «Мало». Розанов сразу предложил фамилии Котолынова и Румянцева. Николаев отверг обе. Орлов ударил ладонью по столу; чернильница подпрыгнула, на протокол упала капля.
— Я запретил подсказки.
Агранов возразил: без предъявления фамилий обвиняемый может скрывать соучастников. Орлов разделил порядок: сначала свободный рассказ, затем отдельный протокол с предъявлением материалов. На просьбу показать рукописный ночной протокол следователи ответили, что записи нескольких сотрудников ещё «сводят». Единого подлинника не было. Остались листы, из которых утром собирали нужный текст.
Агранов написал на отдельной бумаге 3 фамилии и отправил Розанова за ночными записями. Николаев проводил записку глазами. Потом признался: ночью ему показывали списки и спрашивали, кого он знает. Котолынова и Румянцева он знал до допроса. Соколова видел «на собраниях», но не помнил имени, отчества, места работы и не мог описать.
— Кто первым произнёс фамилию Соколова?
— Следователь. Приходил потом.
Это были не Розанов и не Баранов. Николаев описал высокого человека в форме управления, говорившего тихим голосом.
— Что сказал?
Николаев опустил голову. Секретарь писал, не поднимая глаз. Перо шло ровно.
— Сказал, что всё известно. Что Котолынов уже признался. Что Румянцев тоже. Что если я буду ломаться, Мильду возьмут как сообщницу. Детей отдадут… — Николаев сглотнул. — Я спросил, что подписать.
— И вам дали 4 строки?
— Сначала другой лист.
— Где он?
— Унесли.
— Что было написано?
— Про группу. Про центр.
— Вы читали?
— Он читал вслух.
— Кто?
Николаев поднял голову. В коридоре хлопнула дверь. Агранов слегка повернулся к звуку, и в эту секунду Николаев посмотрел на его закрытую папку.
— Не знаю фамилию.
— Тогда не называйте. Опишите.
— В форме управления. Петлицы… тёмные. Шрам у виска.
Агранов сказал:
— У Дроздова шрама нет.
Николаев сразу повернулся к нему.
— Я не про Дроздова.
Орлов не двигался. Имя прозвучало не в вопросе. Его произнёс Агранов, хотя Николаев фамилии не называл.
Секретарь поднял перо.
— Записывать? — спросил он.
— Всё, — сказал Орлов.
Агранов медленно закрыл папку, хотя она и так была закрыта.
— Товарищ Сталин, Николаев слышал фамилию Дроздова сегодня. Вы сами произносили её при нём.
— Слышал. Поэтому это ничего не доказывает.
— Тогда к чему этот порядок?
— К тому, что теперь мы знаем: фамилии ему читали до подписи.
Николаев заёрзал на стуле.