Страница 25 из 72
Вояка, не дыша, поместил осколок в кустарный вариант «Глушилки» и только тогда позволил себе выдохнуть.
Он посмотрел на меня. На мое бледное, покрытое испариной лицо. В его глазах была усталость и тень понимания.
— Теперь ты видел, пацан, — говорил он, убирая контейнер. — В этом мире есть очень странные вещи. Но и награда за понимание бывает велика. Пошли. И не просто смотри. Учись. Учиться никогда не поздно. Особенно, когда цена за ошибку — не только твои конечности, но само твоё естество.
Я молча кивнул, поднимаясь на ноги. Страх никуда не делся, он все так же держал мои внутренности в ледяном кулаке. Но теперь он был другим. Он был заточен. Заточен в лезвие чистого, смертельного любопытства и уважения.
Возвращаясь к повозке, мы ступали след в след по своим же отпечаткам, будто тонкая нить нашего маршрута была единственным, что удерживало этот проклятый мир от того, чтобы окончательно сожрать нас. Хруст гравия под нашими сапогами странно искажался, и был непристойно громким в этой тишине.
Паркон вёл нас как и прежде. Мы двинулись по тракту, который больше походил на шрам, прорезанный в теле скалы. Стены ущелья нависали над нами. Свет здесь был тусклым и больным, он не освещал, а лишь подчеркивал окружающие тени. Пару раз путь преграждали небольшие обвалы, и нам приходилось, упираясь плечами в дерево повозки, скрежеща зубами от напряжения, проталкивать ее по самому краю опасных зон.
Именно тогда клаттерхоф начал сдавать.
Сначала это было едва заметно: подрагивание хитина на боках, прижатые к голове усики. Но чем дальше мы забирались в это Преддверие, тем сильнее животное поглощал первобытный ужас. Его глаза, обычно спокойные и сонные, превратились в два вращающихся шара, полных паники. Он начал скрипеть, клацать и щелкать жвалами. Инеж, вцепившись в него пыталась успокоить, но ее голос тонул в глухих, утробных звуках исходивших от зверя.
Катастрофа была неизбежна. В очередной раз огибая осыпь, Жук-переросток обезумел. Он мотнул своей массивной головой и с силой ударил повозку боком о булыжники. Раздался отвратительный треск дерева и скрежет металла. Телегу качнуло, одно колесо опасно захрустело.
— Держите его! — крикнула Инеж, но ее слова были бессильны.
Сработали инстинкты. Пока они боролись с грубой силой, зверь был обойден с фланга. Никаких взглядов в глаза, никаких резких движений. Повадки этих тварей были хорошо известны. Рука сама потянулась вперед, и жесткие, уверенные пальцы начали чесать там, вбиваясь ногтями глубоко под панцирь.
Клаттерхоф замер. Его огромное тело пробила дрожь, но уже другая — не паническая, а почти приятная. Он издал глубокий, вибрирующий звук, и напряжение в его мускулах ослабло. Я продолжал чесать, бормоча под нос какую-то успокаивающую чушь. Зверь медленно пришел в себя.
Мы потихоньку двинулись дальше, но теперь я шел рядом с ним, не отнимая руки. Мы справлялись. Но мир вокруг продолжал разваливаться на части.
Я отчётливо видел это своими глазами. Тонкий ручей, стекавший по скале в конечной точке останавливался, нарушая все законы природы, начинал медленно ползти обратно вверх. Камни размером с кулак висели в полуметре над землей, отбрасывая дрожащие тени. В какой-то момент я понял, что совсем не слышу повозку, и посмотрев вниз и увидел, что она парит по воздуху. Мозг отказывался сшивать эти картины во что-то цельное.
И наконец, когда желудок уже всерьез собрался поменяться местами с легкими от бесконечной болтанки притяжения, мы пробили невидимую границу. Гравитация перестала играть нами в кости. Повозку выплюнуло из аномалии, словно из центрифуги, прямо на твердую землю.
Свет мгновенно обрел нормальные, здоровые цвета, а неестественная тишина сменилась шумом ветра. Эта хренотень… «Дыра» осталась позади. Но расплата за выход нагнала нас тут же.
Резкий перепад давления ударил по мозгам. Зрение поплыло мутной рябью, а в ушах зазвенело так, будто прямо над головой ударили в храмовый колокол. Инеж сидела зеленая, вцепившись в борт и боясь пошевелиться.
— Сучье Преддверие… — прохрипел старик, яростно растирая ладонями уши и тяжело мотая головой. Каким бы крутым он ни был, но изношенные сосуды не прощают таких скачков. Мой молодой организм адаптировался быстрее. Звон понемногу рассеивался, уступая место звукам реального мира. И до меня сквозь остаточный шум донесся едва уловимый, ритмичный щелчок под днищем. Затем — натужный стон металла. А секундой позже раздался сухой, жестокий хруст, похожий на выстрел. Повозку резко повело. Левый борт с грохотом рухнул вниз, взметнув густое облако красной пыли. Клаттер испуганно всхрапнул, дергая постромки.
— Твою мать! — рявкнул Паркон, которого этот толчок окончательно вернул в реальность, и тяжело спрыгнул на землю.
Я спрыгнул следом. Картина была паршивая. Заднее левое колесо — ось лопнула пополам. Расщепленное дерево торчало, как сломанная кость.