Теневой двойник

Иду мыть посуду за Кириллом и думаю о маме. Какой же это стресс для женщины — видеть после смерти любимого ребёнка робота-копию. А моя вина разве есть в том, что я её… люблю или вроде того? Она же моя мама, вернее, я пребываю в иллюзии, что я счастливая дочь. И Кир… целые две недели я воспринимала его как очередного актёра этого извращённого театра, где каждый вечер ставят постановки про мертвецов и роботов, а о маме думала как о само собой разумеющемся, что я её люблю, и она меня. Хотя с театром не очень правильно сравнивать — актёр здесь скорее я, а остальные смотрят и получают извращённое наслаждение.

Перед глазами снова ужас с примесью отвращения в глазах мамы, как она отталкивает меня, и передо мной её лицо без капли узнавания своей дочери. Для всех близких я чужая. Даже невеста с женихом весь вечер избегали нашего стола. Саша успокоила меня, что так и должно быть — двоюродной сестре Клары нет до нас дела, но я ощущаю свою вину за произошедшее. Повалила стол на свадьбе.

Радует, что Кирилл дал слово привезти какие-то исторические книги — заполнение пробелов в знаниях поможет мне справиться с сосущим чувством в груди.

По прошествии двух недель мне лучше становятся понятны эмоции внутри. Незнание, куда себя деть, это скука. Хоть ищи пульт и вводись в гибернацию. С той лишь разницей, что сама я это сделать не могу, да и гибернация заложена во мне как нечто неприятное. Причём ночью, когда ложусь на свою кушетку, мне удаётся впасть в нечто схожее. Люди называют это сном, который бодрит и восстанавливает силы. Меня же он просто отключает от скуки, и это в своём роде приятно.

Я не помню, как пролетели ещё несколько дней. Всё сливается в один серый скучный ком. Кирилла постоянно нет, Саша с Лёшей почти не заглядывают, а я сижу и смотрю в окно. На вопрос «почему мне нельзя прогуляться» мне отвечают коротко:

— Дорогуша, доппельгангеры сидят дома или выполняют лёгкие задачи. Доживёшь до весны — поедем копать грядки.

Или вот ещё моё любимое:

— Тебе что, скучно? Ты когда-нибудь встречала заскучавшую умную колонку? Не придуривайся. Я сказал тебе так не делать.

А я не знаю, как это называется. Аналог чувств? Я ж действительно всего-навсего железка.

Зато в какой-то момент Кирилл притащил книги по истории России. Его любимый период связан с тематикой Бородинской битвы. Что ж, оказалось, что это по душе и мне. Или, может, я просто уже готова на всё, лишь бы не сойти с ума. И все доппельгангеры в самом деле так живут? Никто до сих пор не ввёл себя в вечную гибернацию? Хорошо, я уже смирилась с дырой внутри и даже чуть-чуть разобралась, что это может быть. Полагаю, они переборщили с внедрением в меня потребности общения с близкими, и поэтому я больше напоминаю оставленного под дождём щенка, нежели Клару Смирнову.

В один вечер я, как и обычно, сижу на кухне и с тоской жду, когда же зарядится второй аккумулятор. Слышу, как в дверной скважине поворачивается ключ — судя по тому, что человек не с первого раза может его вынуть и со злости пинает дверь — дела плохи, Кирилл сегодня не в добром настроении.

Пока он раздевается в прихожей, быстро отключаю запасной аккумулятор от розетки и жду, пока мой сожитель уйдёт к себе, чтобы пробежать в комнату.

— Через час придёт Саша, приготовь поесть. И не смей сегодня переключать мою музыку!

Я содрогаюсь от злобы во взгляде Кирилла. Интересно, что с ним произошло?

— Саша без Лёши? — это меня тоже напрягло, поскольку ребята всегда идут комплектом.

— Я сказал, да. — Он уходит к себе в комнату и хлопает дверью.

— Можно было бы и повежливее, — бурчу себе под нос, но иду готовить плов — его, как я успела узнать, Саша очень любит, а я хватаюсь за всё, что может принести близким людям пользу. Несчастный аккумулятор лежит на столе, так и не убранный на своё место в моей комнате.

Спустя какое-то время действительно раздаётся звонок в домофон, и затем в квартиру заходит одна Саша, без Лёши.

— Мне нужно кому-то выговориться, — слышу сквозь прикрытую дверь кухни, — пойдём посидим, пожалуйста.

По голосу кажется, будто она вот-вот расплачется.

— Я тебе написал, что у меня тоже плохой день. Эта дура готовит тебе еду. Ешь, я скоро подойду.

Не могу сказать, что у меня получается оправдать эти обзывательства усталостью Кирилла. В каком бы состоянии ты не находился, разве у тебя есть право так наплевательски относиться к другому? Конечно, я понимаю, что для всех вокруг я вещь и останусь ею до конца дней, но лучше от этих аргументов не становится.

— Привет, мамонтёнок. — Саша входит и грустно приземляется на стул. Она впервые назвала меня так с того момента с моей матерью на свадьбе.

— Я не уверена, что пойму тебя, но мне неприятно видеть, как ты сдерживаешься, чтобы не заплакать. Поэтому можешь рассказать мне то, что хочешь. — Накладываю ей плов и наливаю чай. От тарелки идёт запах, который любой живой человек назвал бы аппетитным. Я же просто распознаю его как что-то вроде «не испорченного продукта, можно есть».

— Даже если ты разговариваешь со мной заложенными программными фразами, как я говорила раньше, ты мне нравишься. — Я рада, что заставляю её чуточку улыбнуться. — Когда-нибудь такие, как Кир, поймут, что вы не дублёры мёртвых, а просто другие, не похожие ни на кого, но очень хорошие. — С этими словами она отодвигает тарелку и кидается в мои объятия.

Конечно, радоваться чужому горю — последнее, что следует испытывать роботу, но такого спокойствия и удовлетворения я не чувствовала, наверное, никогда. Мне всего-навсего нужно было кого-то обнять. Конечно, разум требует поставить сюда маму или Кирилла, но поведение этих двоих оставляет желать лучшего.

— Ну-ну, рассказывай, что случилось и где Лёша? С ним всё в порядке? — На этом моменте на мою грудь проливается поток слёз. На секунду тело замирает, а затем меня пробивает дрожь. — Что с ним?

Саша поднимает голову, но затем ещё сильнее утыкается в меня, ничего не произнося.

— Он умер? — Когда создание тебя неминуемо привязано к чужой смерти, это самое первое, что приходит на ум.

— Нет, ты что! — Саша даже на миг перестаёт рыдать и отстраняется. — Он просто мне снова… сов… совра-а-л!

Слёзы разражаются с новой силой, и вот мы сидим на соседних стульях, я держу Сашу за руку и пытаюсь вытянуть из неё подробности, про себя облегчённо вздыхая, что Лёша жив. Это ведь ещё один человек, который относится ко мне по-доброму. Я ценю его.