Страница 9 из 143
— А, капитан! — воскликнул фон Клюге, не вставая с кресла и поигрывая бокалом с вином. — Наконец-то! Вы заставили себя ждать. Надеюсь, ваши дела были действительно неотложными. Мы тут с князем обсуждаем план весенней кампании, и ваше мнение, как человека, знающего местность, было бы нелишним. Хотя, признаться, ваша манера являться в штаб в таком… затрапезном виде… меня несколько удивляет. Вы же все-таки русский офицер, а не дикий абрек!
Дмитрий молча прошел к столу и, не спрашивая разрешения, налил себе полстакана водки из стоявшего тут же графина. Он выпил залпом, крякнул и, вытерев усы тыльной стороной ладони, уставился на полковника своим тяжелым, немигающим взглядом.
— Мое мнение, ваше высокоблагородие? — медленно, с расстановкой произнес он, и каждое его слово падало, как камень в гулкую пустоту. — Мое мнение таково. Пока вы тут греете задницы у камина и рассуждаете о стратегии, моих людей режут, как скот, в лесу. Я потерял одного из своих мальчишек — четвертованного, распятого на шесте посреди дороги ради вашего, мать вашу, устрашения! У меня в роте люди блюют кровью от тифа и цинги, пухнут с голоду и до костей расчесывают вшей. А вы мне говорите о затрапезном виде?
Дмитрий уперся кулаками в карту, разложенную на столе, и наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица опешившего полковника. От капитана резко пахнуло потом, махоркой и застарелой кровью.
— Вы хотите знать мое мнение о плане весенней кампании? Извольте. Гоните к чертям собачьим ваши прожекты о фланговых обходах! Дайте мне нормальные сухари, а не гнилье! Дайте хину от лихорадки и чистую воду! Дайте три роты в охранение, чтобы я мог рубить эти проклятые просеки, не оглядываясь каждую секунду на засаду! И тогда, может быть, я доведу своих людей до Дарго и дальше. А без этого ваша кампания — самоубийство! И я не позволю вам убивать моих солдат ради галочки в вашем рапорте!
Князь Воронцов-Вельяминов, все это время молча наблюдавший за сценой с брезгливым любопытством, тонко усмехнулся. Его голос, когда он заговорил, был тих и вкрадчив, как шипение змеи.
— Сколь много страсти, капитан… — протянул он, растягивая слова. — Похвальная забота о нижних чинах. Но не кажется ли вам, что вы позволяете себе излишнюю… фамильярность? Солдаты не дети. Они — инструмент войны. И иногда инструмент должен ломаться во имя великой цели. Не вы ли сами, по слухам, три года назад лишились всего именно из-за… хм… излишней горячности и пренебрежения субординацией?
Дмитрий медленно выпрямился. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску. Удар был нанесен точно в цель. В самое больное место. Ему напомнили о дуэли, о позоре, о том, что он здесь — никто, ссыльный, которого в любой момент могут лишить и этого чина.
— Инструмент, ваше сиятельство? — тихо переспросил он, и его голос стал похож на вкрадчивый скрип клинка, вынимаемого из ножен. — Позвольте полюбопытствовать, а вы сами давно ли держали в руках этот самый «инструмент»? Не в дежурстве по штабу, а там, — он мотнул головой в сторону темного окна, за которым выл ветер, — где из тумана вылетает кинжал и режет глотку вашему вестовому? Где нужно не на карте флажки переставлять, а лезть по колено в кровище и своими руками заворачивать в шинель кишки вчерашнего товарища?
Дмитрий отчеканил это, не повышая голоса, но с такой ледяной, концентрированной яростью, что князь слегка отшатнулся, а его бледное лицо пошло красными пятнами. В комнате повисла звенящая, готовая лопнуть в любой момент тишина.
— Довольно! — рявкнул фон Клюге, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели бокалы. — Капитан! Вы забываетесь! Вы на гауптвахту проситесь?! Извольте немедленно извиниться перед его сиятельством!
Дмитрий перевел взгляд на полковника и вдруг широко, во весь рот, улыбнулся своей самой страшной, волчьей улыбкой. Улыбкой, в которой не было ни капли веселья, а лишь обнаженные желтые клычки.
— Всенепременно, — произнес он. — Как только мы вернемся из похода. Если, конечно, вернемся. А сейчас, господа, прошу меня извинить. Меня ждут мои живые солдаты. А мертвые подождут и ваших отчетов.
И, не отдав чести, он повернулся и вышел вон, оставив после себя запах махорки и гнетущее, тягостное молчание.
В караулке, маленькой каменной пристройке у ворот, было натоплено и душно. Пахло ружейным маслом, пенькой и все той же вездесущей махоркой. Тимоша и Егор, сидя на грубых деревянных чурбаках, усердно терли паклей стволы своих ружей, поглядывая на сидящего напротив унтера Звонарева. Тот, ловко орудуя шомполом, травил бесконечные байки, от которых у Егора горели уши, а Тимоша нервно хихикал, еще не привыкший к такому грубому юмору.
— А вот, значит, случай был, — заливался соловьем Звонарев, подкручивая свой черный ус, — с нашим кашеваром, с Михеичем. Ему, понимашь, баба одна местная, мирная, проходу не давала. Ну, Михеич, он мужик видный, что говорить, хоть и рябой, как кукурузный початок. И вот она ему и говорит: «Слушай, Михеич, ты такой горячий, прям как кизяк в печке!» А он ей в ответ…
Договорить он не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан. Лицо его было мрачнее тучи, а в зеленых глазах плескалась такая тоска и усталость, что Звонарев мгновенно осекся и вскочил на ноги.
— Вольно, — бросил Дмитрий и, не вынимая трубки из зубов, прошел внутрь, тяжело опускаясь на свободный чурбак. Он стянул папаху и провел рукой по сальным, спутанным волосам. Морщины на его лбу стали еще глубже. — Звонарев, оставь нас.
Унтер, мгновенно посерьезнев, кивнул и бесшумно вышел. Тимоша и Егор замерли, боясь пошевелиться. Они видели, что с их капитаном что-то не так. Что-то грызло его изнутри сильнее обычного. Дмитрий долго сидел молча, глядя на огонь в маленькой жаровне. Потом, достав изо рта трубку, протянул ее Тимоше.
— На, затянись, — сказал он глухо. — Вижу, тебе это нужно больше, чем мне.
Тимоша, робея, взял трубку. Пальцы его дрожали. Он помнил, как капитан дал ему флягу. Теперь — трубку. Это был ритуал. Ритуал посвящения в какое-то страшное, взрослое братство. Он поднес чубук к искусанным губам, втянул в себя горький, обжигающий дым и закашлялся до слез. Но внутри, в груди, где весь этот долгий марш сидел ледяной ком ужаса, вдруг немного отпустило. Табак обволок нервы мягкой, дурманной ватой.
— Ничего, привыкнешь, — тихо произнес Дмитрий, забирая трубку обратно. — Все мы здесь к этому привыкаем. И к табаку, и к крови, и к дерьму. И к тому, что каждая штабная крыса с аксельбантами считает нас пушечным мясом.