Страница 7 из 143
И где-то там, глубоко-глубоко, под спудом трехлетнего цинизма и ледяного спокойствия, в душе Дмитрия Волкова-Апостола что-то надломилось. Не от ужаса — он давно отвык ужасаться. А от осознания полной, абсолютной бессмысленности происходящего. От того, что этот смешливый парень даже не получит своей безымянной ямы, завернутый в шинель. Его придется снимать по кускам, отдирая примерзшую плоть от дерева. И где-то в Костромской или Вологодской губернии его мать, как и мать Тимоши, будет ждать письма, которое никогда не придет.
— Снимите его, — голос капитана прозвучал глухо, безжизненно. — Аккуратно. Все, что найдете, соберите. Каждую кость. Заверните в бурку. Несите с собой. До Герзель-Аула дотащим, а там… — он запнулся, тяжело сглотнув, и его кадык дернулся, — там отдайте попу на отпевание. Если этот пьяница еще жив.
В этот момент Тимоша, не выдержав, снова начал давиться рвотой. Но желудок был пуст, и его лишь скрутило в сухом, мучительном спазме. Из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался жалобный, скулящий звук. Это была уже не просто физиологическая реакция на ужас. Это был плач по себе, по Игнату, чье имя он даже не знал, по всем тем, кто вот так же закончит свой путь на этой проклятой земле. Егор Гусев, стоявший рядом и побелевший, как его собственные брови, только мелко и часто крестился, что-то беззвучно шепча побелевшими губами.
Из-за поворота, где застряла основная колонна, уже слышался недовольный, нарастающий ропот. Солдаты, еще не видя причины остановки, чуяли ее спинным мозгом. Нужно было что-то делать, чтобы этот ужас, выставленный напоказ, не подкосил дух всей роты.
И тогда вперед выступил унтер-офицер Звонарев. Это был маленький, сухой, как вобла, человечек с пышными, закрученными в стрелки черными усами, которые он бесконечно подкручивал грязными пальцами, и лицом записного балагура. В мирной жизни он был бы трактирным завсегдатаем и заводилой, а здесь стал правой рукой Степанова. Звонарев знал, как лечить страх. Он лечил его пошлым, грязным солдатским юмором. Унтер-офицер подошел к Тимоше, все еще скрюченному в спазме, и легонько пнул его в зад.
— Эй, сено костромское! — гаркнул он нарочито бодрым голосом, и его черные усы воинственно затопорщились. — Харчи переводить вздумал? А ну, гляди веселей! Что, кишки увидал и обделался? Дак это ж человечья требуха, не барская колбаса! Вона, у нашего кашевара Михеича в котле и похлеще бывает, когда он спьяну сапог туда уронит! А ты блюешь!
Кто-то из старых солдат, стоявших рядом, глухо, с облегчением хмыкнул. Этот черный, циничный юмор был их броней. Смеяться над смертью, выворачивать ее наизнанку шуткой — был единственный способ не сойти с ума. Звонарев, увидев, что лед тронулся, продолжил, уже обращаясь ко всем вокруг:
— Глядите, братцы! Этот абрек нашему Панкратову брюхо вспорол, думал, там порох! А у того в брюхе, окромя казенных сухарей да глотка самогона, сроду ничего и не было! Вот горец-то обмишурился! Зря ножик марал!
Раздался еще один смешок, уже смелее. Напряжение, висевшее в воздухе, немного спало. Солдаты, все это время стоявшие, затаив дыхание, зашевелились, начали вполголоса переговариваться. Звонарев, поймав одобрительный, хоть и мрачный взгляд капитана, принялся деловито распоряжаться, отряжая солдат снимать тело с шеста.
А Тимоша, утерев слезы и сопли грязным рукавом шинели, не мог понять, что он чувствует. Отвращение? Ужас? Нет. К этим чувствам добавилось что-то еще. Что-то похожее на мрачное, тоскливое изумление. Изумление тому, как эти люди могут шутить и смеяться, стоя среди внутренностей своего вчерашнего товарища. И он вдруг с пугающей ясностью понял: чтобы выжить здесь, ему тоже придется этому научиться. Придется вырвать из себя эту костромскую, материнскую жалость и научиться смеяться над кишками. Эта мысль ужаснула его больше, чем четвертованный труп на шесте.
Дмитрий, все так же не выпуская изо рта давно погасшую трубку, подошел к нему и встал рядом, глядя на то, как солдаты, матерясь и сплевывая, отдирают примерзшую плоть от шеста. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, высокий, молчаливый, в своей бурой черкеске, заляпанной грязью, и, казалось, заслонял собой Тимошу от всего ужаса этого мира. И от того, что он стоял рядом, Тимоше вдруг стало немного легче. Страх не ушел, но он стал… ручным. Словно дикий зверь, которого посадили на цепь.
— Пойдем, сено, — глухо произнес капитан, когда останки, наконец, унесли. — Нечего тут глазеть. Это только цветочки. Ягодки будут впереди.
И, развернувшись, он зашагал обратно к колонне. Тимоша, не помня себя, побрел за ним. Теперь он знал точно: он пойдет за этим человеком куда угодно. Даже в ад. Потому что другого выхода у него просто не было.