Страница 142 из 143
Следом, на следующий день, отделился еще один обоз в сопровождении казачьей полусотни, пехоты и отряда с самим полковником фон Краузе. Полковник, спешивший лично явиться в интендантство ради распределения крупных казенных сумм, выделенных на экспедицию, держал путь на север, к Ставрополю, где располагался огромный по меркам Кавказской линии военный госпиталь. Ставрополь считался глубоким тылом, до него горцы не добирались, и раненые, попадавшие туда, имели наибольшие шансы выжить. Но путь предстоял долгий — не меньше двух недель, — и многие из тех, кого грузили на телеги, не доживали до конца перегона.
— Ставропольские, — пробормотал Звонарев, глядя вслед уходящему отряду. — Счастливые. У них там чисто, сухо. И бабы, говорят, жалостливые. Выходят.
— Выходят, — подтвердил кто-то из солдат. — У меня кум там лежал после Кубанского похода. Говорил — как в раю. Только кормят плохо.
— Кормят везде плохо, — вздохнул Звонарев. — Лишь бы не добивали.
К вечеру четвертого дня колонна миновала небольшую крепость — мрачное, приземистое укрепление, стоявшее на перекрестке дорог, охраняя подступы к Сунже. Здесь оставили едва живые, израненные горстки ширванцев и кавказских гренадер, обглоданный до пары десятков сабель эскадрон Хомутова и раненых — тех, кто уже не мог продолжать путь, но был достаточно крепок, чтобы выжить в полевом лазарете. Солдаты едва держались на ногах, покачивались от изнурения, но упрямо цеплялись за каменистую землю, не желая падать перед гарнизоном.
Лазаретный фельдшер, пожилой, усталый человек с трясущимися руками и красным носом — свидетельством давней и безнадежной войны с зеленым змием, — принял прибывших безропотно. Старик лишь тяжело вздохнул и пробормотал что-то о том, что мест в лазарете давно нет.
— Ничего, — отрезал ему Хомутов, командовавший разгрузкой. — Потеснятся. Им не привыкать.
Ночевали в ущельях и на пологих холмах, под открытым небом. Костры разводили только там, где местность была открытой и горцы не могли подобраться незаметно. Солдаты, измотанные до предела, падали на землю и засыпали мгновенно, не успев даже скинуть ранцы. Часовые, назначенные в караул, стояли, пошатываясь от усталости, и всматривались в темноту. Там по-прежнему — то ближе, то дальше — слышался гортанный вой. Горцы не отставали. Они шли следом, как тени, и их заунывные голоса преследовали колонну на всем пути.
— Суки… все неймется им, — проворчал Митяй, сидя у костра на очередном привале. — Месяц нас терзали — и все неймется. Ну что за народ такой? Неужели нельзя хоть ночь поспать спокойно?
— Они не спят, — ответил Егорка, не поднимая глаз от штуцера, который в очередной раз протирал ветошью. — И нам не дают. Это у них тактика пластунская — измором брать. Чтобы мы сами в этой грязище сдохли.
— Не дождутся, — сплюнул Митяй.
А в следующее мгновение, набрав в измученную грудь побольше воздуха, он вдруг зычно, наотмашь заорал прямо в чернильную тьму зарослей:
— Эй, чечены лесные! Чижики подкустовые! А ну ловите от донского казачества, пока кремень не присох!
И, ухмыльнувшись в сивый ус, Митяй выдал хлесткую, старую солдатскую частушку, звучно хлопая себя ладонью по колену в такт рубленому ритму:
— Наш ермоловский штабист
В Тифлисе девок тискает,
А егерь в просеке гнилой
Мандавошек тискает!
Казак шашкой машет лихо,
Егерь штыком колется,
А черноголовый в страхе
За кустами молится!
Генерал наш на паркете
Орденами хвастает,
А чечен по горам
Без штанов затасканный!
Вылезай, лесной разбойник,
Наш булат не праздный,
Будем мы табак делить
Да какать в канаве грязной!
Голос старого казака раскатисто пронесся над притихшим ущельем и увяз в глухой, непроходимой чащобе. На мгновение повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно только, как хмуро трещат лагерные костры, да где-то там, в кромешной темноте кустов, послышался быстрый, глухой шорох и гортанный, торопливый шепот — кто-то из горцев, знавших язык, лихорадочно переводил другим чеченцам казачью непотребщину.
Прошла долгая, натянутая как струна минута. И вдруг из самой темной, леденящей глубины кустов раздался сперва одиночный, а следом — дружный, громовой гортанный хохот. Чеченцы в засаде хохотали до упаду, ухали, хлопали по ложам своих тяжелых ружей. Из тьмы высунулся злой, веселый голос, крикнувший по-русски с сильным акцентом:
— Вай, казак! Хорошо поешь, мамой клянусь! Твой генерал — шакал, наш старшина — еще хуже шакал! Стрелять и орать не будем до рассвета, спите спокойно! Давай еще одну, про интендантов давай, урус!
Егорка, хмуро протиравший штуцер ветошью, вдруг не выдержал и коротко, хрипло фыркнул в седые усы, а за ним со смеху повалились в грязи и остальные измотанные егеря с казаками. Митяй, раззадоренный успехом, выдал еще злее, раскачиваясь у костра:
— Наш судейский интендант
Сало жрет барынино,
У него в кармане бант,
Рыло размалевано!
Нам прислал мешок червей
Вместо каши грешной,
А сам тискает девиц
В ресторации здешней!
А чечен за холмом
С голодухи плачет,
Кукурузу сыру жрет,
На кобыле скачет!
В густых кустах снова грохнуло так, что, казалось, со старых ветвей посыпалась ночная роса. Горцы завыли от безудержного веселья, перебивая друг друга. Тот же гортанный голос из темноты проорал в ответ свою, переведенную на русский лад, злую припевку:
— Полно, казак, не шуми,
Твой сухарь — гнилая кость!
Лучше в гости приходи —
Кинжал получит хмурый гость!
Будем вместе вошь кормить,
Будем глину кушать,
Пока царь твой из дворца
Не устанет слушать!
И над наспех сколоченными палатками и раскисшей, жирной землей поднялся общий, безумный и очищающий хохот — ржали обветренные, почерневшие от копоти егеря, заливались казаки, ухали из темноты зарослей невидимые чеченцы. На эти короткие, катарсические полчаса ночной переклички война вдруг отступила на задний план, разбившись о нечеловеческую, изнуряющую усталость. Природа взяла свое: две изломанные, выжженные преисподней стороны, запертые в одном аду, лечили свои раненые души этим диким, спасительным смехом, возвращая себе крупицы потерянного человеческого тепла.
Постепенно этот безумный, очищающий хохот угас, уступив место сонной, тяжелой тишине ущелья. Из зарослей больше не доносилось ни звука — горцы сдержали свое дикое слово.