Страница 128 из 143
Глава 34. Дубрава плача
К исходу второй недели работ лес, казалось, начал огрызаться с удвоенной яростью. Словно поняв, что пришельцы не отступят, он высылал против них не только пули, но и воздух, превращенный в сырую, ядовитую взвесь из дыма, тумана и миазмов гниющей растительности. Солдаты кашляли кровью, харкали черной мокротой и все глубже уходили в себя, становясь похожими на ожившие трупы. Даже вездесущий Звонарев, чей рот не закрывался, казалось, с самого рождения, теперь подолгу молчал, тускло глядя на свои стертые до костей руки.
Дмитрий, обходя участок, где рубили особенно толстые чинары, заметил, что работа встала. Не из-за обстрела, не из-за падающего дерева — просто встала. Десятка полтора солдат столпились у края просеки и молча смотрели на то, что происходило у них под ногами.
Протолкавшись сквозь строй, Дмитрий увидел офицера. Тот был молод, статен, широк в плечах, с холеным, гладко выбритым лицом и маленькими, заплывшими глазками. В них горела не злоба даже, а какое-то брезгливое, скучающее презрение. Мундир, сшитый из тонкого сукна и украшенный золотым шитьем, сиял чистотой, немыслимой в этом аду. Офицер стоял, широко расставив ноги в начищенных сапогах, и методично, с оттяжкой, бил носком в бок лежащего на земле человека.
Человек был стар. Морщинистое лицо казалось серым, а редкая седая бороденка свалялась в грязные комки. Старик лежал, скорчившись, прикрывая голову руками. Они были обмотаны в окровавленные сгнившие тряпки, которые уже не могли держать топор. Избиваемый не кричал. Только всхлипывал — тихо, жалобно, — и каждое это всхлипывание сопровождалось новым ударом. Офицер бил не чтобы убить, а чтобы растоптать. Чтобы показать — ты никто. Ты грязь под моими сапогами.
— Вставай, скотина! — цедил мерзавец сквозь зубы. — Вставай, падаль! Ты что, не слышишь приказа?! Я тебя научу Родину любить!
Солдаты стояли и смотрели. Но в этой мертвой, страшной тишине не было равнодушия. Покрытые сажей и копотью лица мужиков кривились от злой, бессильной муки. У кого-то по грязным, обветренным щекам упрямо текли беззвучные слезы — не от страха, а от лютой, разрывающей грудь несправедливости и горького понимания, что они ничем не могут помочь своему товарищу. Пальцы до хруста сжимались в кулаки, ломая ногти о топорища, зубы стискивались до скрежета, но люди не двигались с места.
Старый вековой страх перед офицерским чином и безнаказанным барским сапогом парализовал их крестьянские души надежнее черкесских пуль. Никто не посмел сказать ни слова. Здесь, в этом аду, чужая боль прорастала в каждого, но мертвый устав каленой империи каменно вязал руки, заставляя лишь безмолвно глотать слезы от собственного бессилия.
Но над Дмитрием этот рабский, вековой страх власти не имел. И сейчас внутри него словно разорвался нарыв, копившийся все эти кровавые недели. Ярость не просто закипела — она хлынула в кровь раскаленным свинцом, выжигая легкие и ослепляя нутро. Рассудок мгновенно затопило душной, багровой волной, в ушах оглушительно, как от близкого взрыва, ударил пульс. Это была чистая, первобытная жажда разорвать и уничтожить. Такая жажда, что заставила его три года назад, задушить абрека голыми руками.
Дмитрий шагнул вперед. Движение было стремительным, как бросок гадюки, — никто из солдат не успел заметить, как майор вырос рядом. Хватом мертвеца Дмитрий вцепился в золоченое шитье воротника и, рванув на себя так, что затрещало дорогое сукно, уволок офицера в сторону, за груду сваленных бревен, подальше от чужих глаз.
— Какого черта?! — взвизгнул тот, пытаясь вырваться. — Вы что себе позволяете?!
Дмитрий не ответил. Он развернул наглеца лицом к себе и, не отпуская горловины, заглянул в глаза. С расстояния в несколько вершков лицо майора казалось выходцем из могилы. Кожа, серая от копоти и въевшейся грязи, туго обтягивала череп. Порез через всю левую щеку, грубо заштопанный суровыми нитками, дергался, сочась сукровицей в такт бешеному биению сердца. Губы судорожно приподнялись, обнажив желтые, хищные клыки, с которых на воротник офицера закапала густая, вязкая слюна.
Мокрые от пота рыжие пряди, выбившиеся из-под папахи, облепили лоб, а бакенбарды и разлохмаченные усы встали дыбом, словно клочья окровавленной шерсти на волчьем загривке. Но страшнее всего были глаза. Полностью налитые кровью, с лопнувшими сосудами, мутные зеленые зрачки сузились в едва заметные точки. В этом неподвижном, мертвенном взгляде не осталось ни капли человеческого — ни гнева, ни разума. Из глубоких глазниц на офицера смотрела бездонная, леденящая пустота бойни, для которой живое мясо — лишь расходный материал.
Чистенький щеголь ощутил, как ледяной мороз продрал кожу до костей, а легкие сковало судорогой. Перед ним стоял не человек и даже не командир — в упор на него смотрела сама смерть.
— Ты, — произнес Дмитрий, и его голос, тихий, ровный, со свистящим придыханием, был страшнее любого крика. — Слушай меня внимательно. Я скажу один раз. Повторять не буду.
Майор чуть наклонился вперед, обдав наглеца тяжелым, гнилостным запахом табачного перегара, окопного пота и засохшей крови. Офицер невольно отшатнулся, до хруста в позвонках вжимая голову в плечи. Дмитрий усилил хватку, так что пальцы почти сошлись на горле хлыща, перекрывая ему воздух.
— Еще раз увижу, что ты бьешь солдата — любого солдата, будь он хоть трижды дезертиром и трусом, — позабуду про устав и трибунал. Мне терять нечего, я под пулями хожу. Ночью в ров сброшу, горло от уха до уха вскрою и оставлю шакалам догнивать, как бешеную псину. И никто твой труп в этой чертовой чаще не найдет. Спишут на черкесский набег. Понял меня?
Офицер молчал. Его лицо, еще мгновение назад искаженное надменной гримасой, теперь стало белее полотна. Губы судорожно дрожали, глаза метались, как у затравленного, прижатого к стене зверька. Он попытался что-то сказать, но из сдавленной гортани вырвался лишь глухой, предсмертный писк. Майор слегка разжал пальцы, позволяя парню сделать короткий, хриплый вдох.
— Я не слышу, — произнес Дмитрий все тем же тихим, ледяным голосом, от которого веяло могильным холодом. — Ты понял меня?
— П-понял… — выдавил несчастный, чувствуя, как под ним подкашиваются колени. — Слушаюсь… ваше высокоблагородие…
Дмитрий разжал пальцы и, оттолкнув наглеца, выпрямился. Офицер, не устояв на трясущихся ногах, рухнул спиной в грязную лужу, подняв фонтан брызг. Великолепный мундир, расшитый золотом, мгновенно покрылся коркой бурой глины. Он лежал, беспомощно барахтаясь в жиже, и не смел подняться.