Страница 12 из 143
Звонарев заржал, довольный своей шуткой, но Егору было не до смеха. Он сидел и смотрел на капельку крови на своем пальце, и его белесые брови сошлись на переносице. Он думал о том, что где-то там, в далекой вологодской деревне, его ждет мать-старуха. Ждет, что он вернется героем, с Георгиевским крестом и полной пенсией. А он вернется беззубым инвалидом, если вообще вернется.
Тимоша, глядя на его расстроенное лицо, почувствовал укол жалости. Он вспомнил вчерашнюю трубку капитана и то, как горький дым на секунду разогнал его собственный страх. Тимоша порылся в кармане шинели, куда вчера сунул украденный у Звонарева кисет с махоркой, и протянул Егору.
— На, закури, — сказал он тихо. — Помогает. От страха то есть. Мне вчера Батька Апостол свою трубку дал… Дым нервы успокаивает.
Егор недоверчиво посмотрел на кисет, потом на Тимошу. Он никогда не курил. Деревенский воздух Вологды был чист и свеж, и табачный дым там почитали за барскую блажь. Но сейчас, чувствуя во рту металлический привкус собственной крови и глядя в серьезные, потемневшие от пережитого глаза товарища, он вдруг решился.
— А давай, — сказал он, беря кисет. — Научи.
И Тимоша, сам еще вчера не умевший скрутить цигарку, принялся важно, подражая Звонареву, показывать Егору, как рвать бумагу, как насыпать табак, как сворачивать в тугую трубку. Пальцы у обоих дрожали — у Егора от слабости, у Тимоши от напряжения. Бумага рвалась, махорка просыпалась на солому, но в конце концов они соорудили нечто, отдаленно похожее на цигарку. Егор, зажмурившись, сунул ее в рот, прикурил от уголька, что поднес ему Звонарев, и затянулся. Эффект был мгновенным. Он закашлялся так, что слезы брызнули из глаз, а лицо пошло красными пятнами. Казалось, его легкие сейчас выскочат наружу.
— Вот, сукин сын! — восхищенно воскликнул Звонарев, хлопая себя по колену. — Крещение табачное принял! Теперь ты, Гусев, настоящий егерь! Все мы тут через это прошли! Ничего, скоро без махры и жить не сможешь!
И сквозь кашель, сквозь слезы и кровь из десен, на лице Егора проступило что-то похожее на смущенную улыбку. Он все еще боялся. Он все еще был напуган до дрожи в коленях. Но этот общий кашель, эта горькая махорка, этот грубый смех Звонарева вдруг связали их какой-то невидимой, но прочной нитью. Они были больше не просто рекрутами, не просто «сеном», как называл их капитан. Они становились частью этого страшного, вонючего, но спаянного кровью организма, имя которому было — рота.
И когда через полчаса, построившись на плацу в серой предрассветной мгле, они слушали приказ капитана о новом марше в глубь ущелья, Тимоша уже не чувствовал того леденящего, парализующего ужаса, что сковал его вчера. Страх остался, но теперь он был не врагом, а спутником. Словно табак, он стал частью их повседневной реальности. К нему привыкали, как привыкают к вони, к вшам, к виду крови. С ним учились жить.
А впереди, в белесой пелене тумана, их ждало ущелье реки Терек. И вместе с ним — новые потери, новая кровь и новый, еще не изведанный ужас, который должен был окончательно перемолоть то, что осталось от прежней, костромской души Тимоши Лебедева.