Царьград

Глава 17

Одесса.

Конец марта 1727 года.

В порту творился, казалось, что хаос. Более тридцати тысяч солдат нужно погрузить в корабли. Этот десант, наверное, чуть ли не самый большой за последнее время в мире. Хотя полнотой информации не владею.

И только идущим дается дорога. Меня отговаривали, чтобы операцию утверждать. Лихо, опасно, нет подобного опыта. А у кого он есть? И уже то, что мы собрали нужно число кораблей, пусть и реквизировали на время все лоханки у торговцев, верфи выдавали круглосуточно галеры и парусники. Так что полдела сделано — организовано.

И то, что имеет место суета в порту, так рассосется. Десятка два загрузятся солдатами, станет чуть меньше толпы у пристанях. Правда после подойдет другая партия людей из полков пехоты и стрелков.

Спустя минуту, когда я уже отлип от созерцания готовящегося к отбытию десанта, двери вновь отворились. Артемий Петрович Волынский шагнул в кабинет.

Он, несомненно, расцвел. Наместник Новороссии держался уверенно — даже слишком, на тонкой грани, за которой уверенность переходит в опасную самоуверенность. Он явно держал нос по ветру. Так, что сразу появлялась убежденность: он пришел за похвалой, не за наказанием. Значит, знает, что сделано и что это хорошо.

Смотря на его горделивую осанку, мне очень хотелось верить, что эта стать и едва уловимое тщеславие во взгляде вызваны исключительно его потрясающими успехами. Впрочем, я знаю уже, что все очень даже неплохо.

Показатели вверенного ему генерал-губернаторства (а де-факто — огромного наместничества) были поистине впечатляющими. Хотелось верить, что он не просто вкусил пьянящей власти в этом богатейшем регионе и не возомнил себя удельным царьком.

Хотя… с него станется. Память из моей прошлой, или, вернее, будущей жизни услужливо подкидывала факты из курса истории: там, в ином варианте судьбы, Артемия Петровича Волынского судили и казнили. За то, что он со своим кружком единомышленников планировал ни много ни мало государственный переворот.

Я, конечно, не читал протоколов тех дознаний, но само знание подобных «скелетов в шкафу» моих сановников было бесценным бонусом. Это заставляло меня постоянно держать ухо востро. Если человек предал в одной истории, он генетически способен на это и в другой. Пусть даже пока и не случилось предательства. Но ведь может…

— Садись, Артемий Петрович, — я указал ему на кресло, прерывая его глубокий поклон.

Видимо, опомнился и осознал, к КОМУ пришел. А то тут, будучи царьком, привык, видать, что большая часть людей гнет спину при нем, а не наоборот.

— Я вызвал тебя ненадолго. Знаю, что у тебя сейчас дел невпроворот. Знаю и то, что подобные вещи должны происходить в иной, более торжественной обстановке. Дворец, блеск погонов, парадные мундиры… Но времена нынче не те. Поэтому — вот тебе.

Я подошел к столу и достал из небольшого инкрустированного ларца тяжелую бархатную коробочку. Крышка щелкнула.

Волынский замер. На темном бархате лежала звезда.

— Сия награда, — негромко, но торжественно произнес я, — звание Героя Российской Империи. Высшая награда державы, которую я недавно учредил.

Звезда была отлита из тяжелого червонного золота. В ее центре сверкал россыпью драгоценных камней русский стяг: чистейшие бриллианты, сапфиры и кроваво-красные рубины складывались в знакомый триколор.

— Подразумевает сия награда, помимо вечной славы, что с этого дня тебе назначается пожизненный пенсион в пятьсот рублей, — я взял звезду и протянул ее Волынскому. — А еще и право явиться ко мне без доклада, сидеть в моем присутствии.

Он смотрел на нее со смесью благоговения и непонимания. Артемий Петрович был отличным администратором, но никак не полководцем. Он не прославился на полях сражений, если не брать в расчет жесткое подавление пары локальных бунтов крымских татар.

Да, визуально эта звезда могла показаться кому-то менее массивной и вычурной, чем ордена Святого Владимира или Александра Невского. Но для меня, человека с сознанием из будущего, звание Героя России было чем-то сакральным, великим, стоящим над всеми другими регалиями. И я намеревался привить это понимание своей империи.

— Обрати внимание, сия звезда — без скрещенных мечей, — пояснил я, глядя прямо в расширенные глаза наместника. — Потому как дана она тебе не за кровь на ратном поле. Она — за труды твои во благо устройства державы нашей. За то, что колоссальная Южная русская армия сейчас не имеет ни малейшей нужды ни в провианте, ни в фураже, ни в строевых конях. Я знаю, чьими недосыпанными ночами, чьей стальной хваткой и стараниями это достигнуто. Я всё это вижу, Артемий. Как и то, сколько уже сделано для того, чтобы новые русские земли цвели. Ну и за Севастополь, который строится быстро и добро.

Я сделал паузу. Волынский откровенно не знал, как реагировать. Он явно впервые слышал об этой награде, но тон императора, вес золота и ослепительный блеск камней говорили сами за себя. Это стоило сумасшедших денег, но главное — это был символ абсолютного монаршего признания.

Наконец, справившись с волнением, наместник бережно принял награду. Лицо его побледнело от нахлынувших чувств. Он вытянулся, как струна, забыв про свою недавнюю вальяжность.

— Служил и буду служить Престолу и Отечеству, Ваше Императорское Величество! — голос Волынского дрогнул, но прозвучал твердо. — Благодарю за оказанную высочайшую честь и безмерное доверие.

Слова были правильными. И, глядя на то, как он прижимает бархатную коробочку к груди, я надеялся, что этот золотой якорь навсегда удержит его от любых мыслей о предательстве. В иной истории он оказался обиженным, долгое время невостребованным. Сейчас же на волне, при деле, нет времени для интриг.

Я позволил тишине повиснуть в кабинете. Пусть прочувствует момент. Пусть ощутит, как тяжесть этого невероятного признания и власти ложится на его плечи. А затем, не меняя спокойного, почти благодушного выражения лица, я нанес удар. Выверенный, точный и ледяной.

— Доклад твой, Артемий Петрович, я изучил. От первой и до последней буквы, — я неспешно обошел стол и остановился совсем рядом с ним. — И более того скажу: цифры из твоих бумаг поразительно точно бьются с теми сводками, которые ложатся на мой стол от совершенно иных, невидимых тебе людей.

Волынский чуть напрягся, пальцы, сжимавшие бархатную коробочку со Звездой, побелели, но взгляда он не отвел.