Страница 11 из 14
Глава 4
– Для начала тебе восемь недель нужно будет продержать руку в гипсе. Если плечо будет заживать медленнее, то, возможно, придется оставить его на перевязи еще пару недель.
Доктор Шакари говорит, накладывая мне на руку отвратительный оранжевый гипс, но ее слова влетают в одно ухо и вылетают в другое.
– Я запишу тебя на прием через четыре недели, так чтобы мы могли сменить его.
Я вижу, как она склоняется вперед, пытаясь поймать мой взгляд, но он прикован к синей занавеске, отделяющей меня от остальной части неотложки. Иногда сосредоточение на чем-то одном помогает мне блокировать избыточные раздражители. От того, что я вижу ее краем глаза и она отвлекает меня от стерильно-голубой хлопковой стены, легче мне не становится. Как и от того, что ее карие глаза смотрят на меня со смущающей жалостью, их цвет красного дерева смягчается до цвета теплого шоколада из-за идиотского чувства сострадания, ведь она знает правду. Доктор лучше, чем кто бы то ни было, знает, почему именно сейчас мне так важно видеть эту бледно-голубую стену.
Она грустно улыбается, и у меня внутри все переворачивается.
– Я сделала гипс оранжевым, потому что подумала, что так он будет немного гармонировать с твоей работой. Не придется слишком много думать о нем.
Этот добрый врач часто совершает ошибку, ассоциируя аутизм с инфантильностью.
После нескольких мгновений молчания я вижу, как она медленно кивает, слава богу, понимая, что я не планирую говорить, пока она не задаст вопрос, требующий ответа.
– Есть кто-нибудь, кто может помочь с фермой, пока ты не в состоянии работать? – мягко спрашивает она.
Напряженный, я отрицательно качаю головой. Кроме братьев, в этом городе не осталось никого, кто мог бы помочь нам по хозяйству. Никто в нашем маленьком замкнутом городке не обеспокоится этим. Гораздо сильнее их будет волновать не доставленный вовремя заказ.
Она вздыхает, начиная убирать инструменты; и я понимаю: это знак, что она закончила. Мне нужно лишь заставить себя подняться с больничной койки, на которую она меня усадила; ноги у меня настолько длинные, что остается лишь вытянуть их перед собой. Подхватываю клетчатую рубашку с кушетки и делаю шаг к занавеске.
– Огаст, – окликает меня доктор Шакари. Моя рука замирает перед занавеской, и я крепче сжимаю рубашку. Я поворачиваю голову, чтобы она поняла, что я слушаю. – Я уверена: если б ты поспрашивал, в городе нашлись бы люди, которые…
– Спасибо, что заштопали меня, док. – И я оставляю ее бессмысленные слова позади.
– Сколько ты еще будешь вне кондиции?
– Еще шесть недель… минимум.
Себастьян тяжело вздыхает, откидываясь на спинку сиденья напротив. Он проводит рукой по своим каштановым волосам.
– Не очень круто, но и не конец света. Буду приходить пораньше и задерживаться, чтобы помочь тебе с бумажной работой.
Я качаю головой:
– Тебе нужно сосредоточиться на сборе урожая. Я буду работать вдвое медленнее, а толку от Сэма – как от дерьма на подошве. Нет смысла снимать еще кого-то с поля для административной работы. – Я чувствую его отчаянный взгляд на своей макушке. – Еще меньше смысла открывать площадку для вечеринок, когда у нас некого выделить на управление этим проектом и когда мы точно уж не можем себе этого позволить.
На лице брата появляется легкая ухмылка.
– Ты уверен, что говоришь это не из-за одной красотки, с которой поспорил этим утром?
– Уверен, – огрызаюсь я. – Я говорю это потому, что ты никак не сможешь к концу месяца собрать тыквы с трех полей, да еще помочь с сараем «Крикливой Макги».
Баш закатывает глаза:
– Ты явно меня недооцениваешь.
– Нет. В одном поле пятьдесят два ряда тыкв. На сбор одного плода уходит примерно три минуты, если считать время как на проверку, не подгнила ли тыква, так и на срезание ее с плети. Следовательно, если ты будешь делать это один и если исходить из того, что в каждом ряду примерно сто… двенадцать тыкв, то это значит, что на один ряд у тебя уйдет триста тридцать шесть минут… или чуть больше пяти с половиной часов на каждый ряд. Это составляет семнадцать тысяч четыреста семьдесят две минуты – чуть более двухсот девяноста часов – на сбор урожая лишь с одного поля. Теперь прими во внимание следующие факторы… – Я перечисляю их, загибая палец на каждом пункте. – Сэм не может помогать тебе ежедневно на сборе урожая, потому что он, мать его, бесполезен; необходимо добавить время на то, чтобы впрячь Мори в повозку, сложить на повозку ящики и переводить Мори с одного места на другое по мере продвижения по ряду; и, наконец, несмотря на то, что поднять ты можешь много, ты недостаточно вынослив и тебе потребуется перерыв не менее десяти минут после сбора каждых семи тыкв.
Тишина воцаряется в комнате, пока Баш пялится на меня. Мы достаточно похожи, чтобы можно было увидеть родство, но, встретив нас впервые, никто не догадается, что мы братья. Тогда как у меня острые черты лица и нахмуренные брови, Себастьян – это мягкая улыбка и раскатистый смех. Его темно-каштановые волосы и зеленые глаза резко контрастируют с моими более светлыми прядями и карими глазами.
Себастьян всегда смотрит на меня с недоумением, но никогда не осуждает. По крайней мере, так он мне говорит. Выражение лиц – загадка для меня даже в лучшие мои моменты.
– Иногда ты меня пугаешь.
Я пожимаю плечами и откидываюсь на стуле.
– Это элементарная математика.
– Как и предложение Рен, Огги. В далекой перспективе это идеальный способ заработать немного сверху и сделать ферму чуть более привлекательной для клиентов.
– Слишком несбалансированно. В этой ситуации она выигрывает меньше, чем мы, так что я ей не верю.
Баш склоняет голову:
– Чувак, она пытается сделать себе имя в Иглвуде. Ты же знаешь, какие тут люди. Они здесь все стервятники. Только появляется что-то новое, как все вцепляются в это, словно в последний кусок мяса зимой.
И это так. Люди в этом городе настолько привыкли отгораживаться от мира, что как только появляется нечто новое, они тут же набрасываются на это. К любым переменам они относятся словно к надвигающейся на Иглвуд эпидемии или скрытому благословению. Как человеку, полагающемуся на рутину и как злейшему врагу перемен, подобное поведение должно было бы приносить мне своего рода извращенное удовольствие, но именно это я больше всего ненавижу в нашем городе.