ZONA. Дилогия

У него ничего не вышло. Автомат отскакивал, консервный нож был глупостью, шомпол проникал в «рапидшар» на всю длину, но выдавливался обратно, стоило ослабить давление. Он обошёл «рапидшар» сотню раз, вытоптав в мерзлой земле почти слякотную круглую тропку. Лучше бы он сразу, не обращая внимания на содержимое, минул гитику, словно раньше заброшенную кошару. Есть вполне осязаемое убеждение, что он сумел бы выйти живым со своего первого выхода, и есть довольно большая вероятность, что его отпустили бы домой, потому что специальный приказ Язова не был легендой, несколько десятков добровольцев срочной службы действительно были досрочно уволены в запас в тот, первый год Беды… Мантяй, Кеша Мантяев, восемнадцати лет и трёх месяцев от роду, восьми классов образования, недоученный монтёр пути в депо подвижного состава местного ЖБИ, так и не научившийся ни с двух ударов вбивать костыль в шпалу, ни с десяти, никчёмный человечек из заводского района Рыбинска обладал не просто хорошим или отличным чутьём для Зоны. Он был феноменом, уникумом, капитан Алёшичев никогда в жизни не был так прав, как угадал с Мантяем. Девяносто процентов таинственных механизмов неизвестной природы Зоны, Беды-Матушки, ещё диких, нестабильных механизмов, Кешу Мантяева опознавали как своего, пропуская сквозь себя, подталкивая, обихаживая и даже подлечивая. Оставшиеся десять, непроходимые, смертельные, себя специально для него обозначали, чётко, показывали границы, пугали издали, не давали пересечь последнюю черту.

На планете жили в разные времена Зоны всего шесть человек с подобной психофизикой, но пятеро из них никогда в Зону не попадали, проживали себе вдали, а трое из пяти о Зоне и вовсе слыхом не слыхали.

Никто о гении не узнал, даже он сам.

Уже вечером, когда началась позёмка, а пронзительное звёздное небо первого настоящего советского космодрома затянуло ледяной хмарью, Мантяй, тщательно прицелившись, выстрелил из автомата в самое сердце сияющего мира «рапидшара», наощупь обошёл его с севера, выбрел, прикрываясь от снега голыми руками, из урочища, и, с размаха ступив в глубокую колею от прошедшей здесь несколько лет назад по распутице пусковой установки, вдребезги сломал пятку и лодыжку на левой ноге.

Около полуночи, ни разу не придя в сознание, он замёрз в этой колее насмерть.

Через какое-то время Матушка обнаружила его автомат, пометила его и установила на его базе гитику «колесо». «Колесо» хорошо обнаруживаемая визуально гитика, и трекеры, поднимающиеся к центрам Зоны с астраханской или (позже) спускающиеся к ним с казахской стороны, торили тропы сильно обходя «мантяевское колесо». Впрочем, разумеется, «мантяевским» его никто не называл, за незнанием обстоятельств.

А вот «рапидшар» и, главное, выстрел Мантяя, в Зоне звучал очень долго. Собственно, всегда.

Архив Шугпшуйца (Книга Беды)

Файл «Любимов-1»

Отрывок, диктофонная запись

— «Шекспировский рапидшар»! Конечно. Он же для трекеров вроде алтаря. И долго был общедоступен. И от Астрахани, и от Беженска. Вы видели окнографии?

— Нет, к сожалению.

— И понятно, почему. Трекеры не любят их показывать. Хотя их довольно много, я лично видел три очень хороших. Тут нужны особые отношения.

— Расскажите, пожалуйста.

— Пожалуйста. В общем, есть такое место в тридцати земных километрах от Капустина, в сторону Казашского угла.

— Казахского.

— Казашского. Не путайте, Симеон, морду не набьют, но уважать не станут. Этот район сейчас подрастянуло, там с девяносто четвёртого развалились несколько западен на несколько сотен кэмэ в каждой, но пройти к «Шекспиру» можно и сейчас при желании. Значит, «рапидшар». Представьте, вы презерватив водой налили и на землю его положили. Получилась у вас такая здоровенная круглая лепёшка, как голова сыру. Размером… Ну, с цирковую арену, чуть больше, чуть меньше. К созревшему «рапидшару» непременно лепятся со всех сторон гитики, так что подойти вплотную можно только с одной стороны. Мы на сегодняшний день знаем четыре «рапидшара», это правило для всех общее, кроме «Шекспира»… «Шекспир» — отвязанная гитика. Есть «Чёрный рапидшар», прямо на плацу Старой Двойки, есть «Пустой» немного не доходя Ахрёмино, и у самого Эльтона есть «Эльбрус». Очень красивый.

— Но мы про «Шекспира».

— Но мы про «Шекспира». Я не зря сравниваю с презервативом. Оболочка мягкая, пальцем продавливается, но палец отпустишь — ни следа не остаётся. И внутри «Шекспира» — кусок рая. Серьёзно. Кусок рая. Объёмный кусок некоего водоёма, то ли пруд, то ли озерцо маленькое, а может быть, речная заводь, за деревьями непонятно. И пляж к водоёму приложен. А на нём два человека.

— Живые люди?