Страница 47 из 161
Но в последние месяцы Николай Петрович отчего-то все чаще вспоминал о том далеком времени, венских встречах и концертах. Образ Мерца маячил перед его внутренним взором, не давая старику покоя. Николай Петрович, казалось, сделал все, что мог. Но все равно, понял он сейчас, все эти годы не зря глубоко в душе его чувствовалось какое-то беспокойство и неудовлетворенность, словно самое главное еще оставалось незавершенным.
Вспомнив внезапно о рукописях покойного друга, старик беспокойно заворочался в кресле. В голову ему пришла неожиданная мысль.
— А и в самом деле, матушка! — по привычке произнес он вслух, снова обращаясь к стоящей напротив гитаре. — А ведь так и сделаю! И как же мне ранее в голову не пришло? Словарь-то мой закончен, я свободен и волен распоряжаться своим временем, как пожелаю! В память о дорогом друге! И начну немедля, сей же час! Где, где они?
Он протянул руку, открыл ящик, вытащил пухлую запыленную папку с шелковыми тесемками и, стряхнув пыль, погрузился в чтение нот.
Прошел час, прежде чем со двора послышались шум подъехавшего экипажа, лай собаки, и звучный голос произнес:
— Что барин? Дома? Здоров ли? — и, видимо, получив утвердительный ответ, добавил: — Доложи: книгопродавец Максимов с деловым визитом! Да пошли кого, мил человек, из экипажа забрать корзину с вином, отнести к барину в кабинет!
Прежде чем дверь в кабинет, заскрипев, распахнулась, старик, быстро и уверенно водивший пером по нотной странице, успел начертать по-французски посреди разлинованного листа: «Элегия. Йохан Каспар Мерц», затем бережно закрыть папку и слегка отодвинуть ее в сторону, чтобы к ней можно было вернуться в любой момент, как только позволят дела.
Николай Петрович, словно помолодев на добрый десяток лет, бодро вскочил на ноги, жестом пригласил книгопродавца в кабинет и произнес, усмешливо щурясь то на вошедшего гостя, то на корзину с вином в руках своего дворового человека, нерешительно застывшего на пороге:
— Ну-с, начнем, милостивый государь?