Страница 45 из 161
— Бестия! — сквозь зубы негромко произнес старичок, приоткрывая глаза, бывшие некогда голубыми, но выцветшие со временем до почти полной прозрачности. — И ведь надобно признать, что деньги мне сейчас ох как нужны! Все знает, бестия, нарочно не едет: надеется, что стану податливее. В самый последний момент приедет, под вечер, бутылочку «Шато д'Икем» привезет — угощать! Искуситель! Змей! Все штучки эти мне известны! — сердясь, покачал он головой, видимо, и в самом деле питая слабость к знаменитому бордосскому сотерну. — Думает, взял за горло старого бедного лексикографа, тут он за рюмочкой нектара и размякнет? В полцены отдаст? Ну, это мы еще поглядим! — глаза его грозно сверкнули, он даже притопнул маленькой ножкой, обутой в кожаный ботинок. — Плохо ты, мон шер, знаешь русского офицера, его императорской гвардии Литовского полка майора Макарова! И в вакхическом состоянии нас не сбить! Чай, не первый раз с вашим братом, книгопродавцем, имею дело!..
Взгляд его скользнул по книжным полкам, на которых гордо стояли его печатные творения, открыто обращенные переплетами к любому, кто захочет прочесть их названия: «Полный русско-французский словарь», «Полный французско-русский словарь», «Полный немецко-русский словарь», «Латинские, итальянские и английские пословицы и поговорки».
Старик деловито приосанился и поправил на груди большой орден, специально надетый по случаю, чтобы произвести на гостя впечатление.
— Да-с! Милостивый государь, вот они, просвещенные плоды вдохновения и сизифовой работы, — погрозил он кому-то пальцем в пространстве, видимо, тому самому бестии-книгопродавцу, змею-искусителю, и продолжил с напором, словно заранее репетируя речь. — Недаром министр просвещения граф Дмитрий Андреевич лично — шутка ли! — ходатайствовал перед самим государем императором о выделении средств на печать моих словарей! Мне, первому в России отечественному лексикографу! Четыре тысячи рублей! Как не гордиться? Оправдал высочайшее доверие своим многолетним трудом без сна и отдыха. И был награжден за то по высочайшему указу орденом святого Станислава второй степени! Да-с! Так что ни гривенника не скину-с, ни полушки!..
Он снова замолчал, уйдя в свои мысли. Правая рука продолжала выдавать беззвучные трели.
Много лет упорнейшего труда потратил он на составление словарей, работая по десять-двенадцать часов в день, просыпаясь в шесть часов утра и отходя ко сну далеко заполночь, часто просто падая в кровать без сил. Впрочем, именно так он относился к любой задаче, которую ставил перед собой с самой ранней юности, отдавая все свои силы и талант без остатка. И надо заметить, что главной страстью его в те далекие времена была вовсе не лексикография. Как читатель уже догадался, это была музыка. И не просто музыка — а гитара!
Взгляд старика, перейдя на соседнее кресло, где стояла необычной формы двугрифная гитара-декакорд работы известного венского мастера Иоганна Шерцера, заметно потеплел.
— Что, матушка-голубушка, родная моя, — задушевно произнес он, привычно обращаясь к инструменту, словно к живому собеседнику. — Не расстроена ли ты нынче более обычного? Нам с тобою сегодня еще играть мою «Камаринскую»! Шепнули мне, мол, гость наш уж больно любит ее. Потрафим ему, бог с ним! Начнем с разных пьесок, раззадорим слегка, потом двинем в атаку мой «Венецианский карнавал», а там самое время — и кавалергардов в прорыв! На «Камаринской», глядишь, и одолеем! Вот такую контрмину мы ему подведем под его коварный «Шато д'Икем», поглядим, чья возьмет! Бог даст, — и пересилим: нас-то с тобой, голубушка, двое, а книгопродавец — один!
Склонный с возрастом к резким перепадам настроения, Николай Петрович, неожиданно снова загрустил. Меланхолично глядя на гитару, стоявшую в открытом футляре, отчего солнечный свет, струящийся через окно, играл с ее лакированной поверхностью и, сверкая, отражался от металлической фурнитуры колков, старик размышлял:
«Пальцы еще служат, хотя уже не та беглость, не та!.. А уж сколько лет минуло! И кому, и чему принес я в жертву чуть не половину своей жизни, тридцать лет самого упорного изучения и труда? Хилому инструменту! К чему пришел, чего добился я в конце концов? Шумных аплодисментов в моем концерте в Брюсселе, восторженных похвал и восклицаний окружившей меня, по окончании концерта, кучки любителей.. Затем появление нескольких хвалебных статей о моей игре в брюссельских газетах. Наконец два обеда, данных мне баронами д’Аннетан: министром да генеральным сборщиком податей. Вот и все. Небольшой фейерверк, треск и.. дым, тотчас же рассеявшийся бесследно! А что встретило меня по возвращении на родину? Насмешки, издевательства петербургских зубоскалов, журнальные свистки..».
Прикрыв глаза, старик замолчал, глубоко погрузившись в воспоминания. Он сидел неподвижно и если бы не правая рука, можно было бы подумать, что хозяин кабинета поддался старческой слабости и задремал..
Молодой Николай Макаров отличался упорством и беспримерным трудолюбием во всех своих делах, относясь к любимому делу со страстью, и, в то же самое время, грамотно распланированной основательностью. Бог дал совсем еще молодому человеку бесспорный музыкальный талант, помноженный на фанатичную самоотверженность и преданность делу. В двадцать восемь лет, перепробовав другие музыкальные инструменты, среди которых были и скрипка, и фортепиано, и аккордеон, и даже ксилофон собственного изготовления, он полюбил гитару всей душой и загорелся идеей возродить ее репутацию как концертного инструмента.
Для чего, как посчитал он, было необходимо овладеть вершинами мастерства виртуозной игры, затем найти мастера, что смог бы создать необыкновенный по силе и звуку инструмент, и дать на нем несколько концертов в европейских столицах, произвести эффект — и гитара бы воскресла! Следом настал бы час второй грандиозной задачи: «смягчения нравов», как говорил он, по всей Европе под воздействием магических звуков этого инструмента. Ни войн, ни бедствий, ни разногласий, — а идеальное мирное сосуществование народов, объединенных тягой к прекрасному, любовью к музыке..
Немногие поддержали его в этом стремлении. Большинство родственников и друзей отнеслись к его идее скептически, называя его идеалистом, чудаком и мечтателем.
Навсегда запал в память ему диалог с одним из таких родственников, в штыки принявшим его идею: