Страница 79 из 89
Эрика клянется, что будет делать все, о чем она написала Клеммеру. Она подчеркивает: что написано – еще не предписано! Повременить – не значит отменить. Клеммер включает свет. Он не говорит с ней, и он не бьет ее. Эрика допытывается, можно ли ей вскоре снова написать ему о том, чего ей хочется. «Пожалуйста, разреши мне и дальше отвечать тебе по почте, ладно?» Клеммер не произносит ничего, на что можно отвечать.
Вальтер Клеммер говорит: «Лучше подождать!» Голос его возвышается над Эрикой, умирающей от страха, над ее балансовой стоимостью. Он бросает в ее сторону бранное слово, словно пробный шар, но по крайней мере не бьет ее. Он дает Эрике разные имена, каждое сопровождая прилагательным «старая». Эрика знает, что нужно быть готовой к такой реакции, и закрывает лицо руками. Она снова опускает руки: если он начнет сейчас бить ее, пусть бьет. Клеммер договаривается до того, что заявляет: он не прикоснется к ней даже щипцами. Он клянется, что никогда не испытывал любви к ней, клянется, что любовь его прошла. По нему, так пусть она идет себе на все четыре стороны. Она вызывает в нем ужас. Как она осмеливается предлагать такое! Эрика прячет голову между колен, словно пассажир, пытающийся уберечься от смерти во время падения самолета. Она уклоняется от побоев, которые, вероятно, смогла бы пережить. Он говорит, что не ударит ее потому, что не хочет замарать руки. Он бросает письмо в лицо женщине, но попадает только в подставленный затылок. Письмо валится на Эрику, как снег на голову. «Тем, кто любит, нет никакой нужды в посредничестве письма», – язвит Клеммер в ее адрес. К письменным уловкам прибегают лишь в любовном обмане.
Эрика вросла в свой диван. Ноги в новых туфельках плотно сжаты. Руки лежат на коленях. Без всякой надежды она ждет от Клеммера чего-то вроде любовного припадка. Она ощущает приближение неизбежного: эта любовь грозит умереть! «Его любовь ведь еще не прошла», – страстно думает она. Пока он здесь, надежда еще жива. Она надеется по меньшей мере на страстные поцелуи. «Ну пожалуйста!» Клеммер отвечает: «Спасибо, не нужно». Она страстно желает: вместо того чтобы мучить и терзать ее, пусть он домогается ее любви в рамках австрийской нормы. Если бы он приступил к ней со всей силой страсти, она оттолкнула бы его со словами: «Или на моих условиях, или вообще никак». Она ждет от своего ученика, совершенно неопытного, чтобы он добивался ее своими губами и руками. Она ему покажет. Она ему покажет.
Они сидят друг напротив друга. Сколь близко избавление в любви, и сколь тяжел надгробный камень. Клеммер вовсе не ангел, и женщины тоже не ангелы. Откатить камень прочь! Эрика тверда в отношении своих желаний, которые она письменно сообщила Вальтеру Клеммеру. Помимо письма, собственно, у нее нет желаний. «Спасибо огромное! К чему тратить слова?» – спрашивает Клеммер. По крайней мере, он не бьет ее.
Он обхватывает руками бесчувственный сервант со всей силой, на какую способен, и постепенно сдвигает его в сторону, но Эрика ему не помогает. Он сдвигает сервант с места, пока не возникает щель, на ширину которой он открывает дверь. «Нам нечего больше сказать друг другу», – этих слов Клеммер не произносит. Он выходит из комнаты, не попрощавшись, и захлопывает за собой дверь квартиры. Вот он уже и ушел.
Мать громко храпит на своей половине кровати, усыпленная непривычным для нее спиртным, которое в их доме подают только гостям, гостям, которые никогда не приходят. Когда-то, много-много лет назад, в этой вот самой постели вожделение привело ее к святому материнству, и вожделение закончилось, как только была достигнута цель. Одного-единственного извержения оказалось достаточно, чтобы убить вожделение и создать пространство для дочери; отец одним ударом убил двух зайцев. И одновременно прихлопнул себя самого. По причине внутренней инертности и слабости духа он оказался не в состоянии предвидеть последствия этой эякуляции. Теперь Эрика заползает на другую половину постели, а отец зарыт в землю. Эрика не стала мыться и вообще не привела себя в порядок. От нее сильно пахнет по́том, она подобна зверю в клетке, в которой накапливаются и долго не могут выветриться запахи от испарений животного, потому что клетка маленькая. Если одно животное хочет повернуться, другому приходится близко придвинуться к стенке. Эрика, с которой течет пот, ложится рядом с матерью и лежит без сна, глядя перед собой.
Эрика пролежала без сна, в собственной влаге, часа два, как вдруг проснулась мать. Ее разбудили мысли Эрики, ведь шевелиться она совершенно не шевелилась. Мать мгновенно припоминает, от чего она вчера пыталась спастись бегством при помощи ликера. Мать стремительно подскакивает и, сверкая, словно луч солнца, до восхода которого еще далеко, накидывается на ребенка с обвинениями, пересыпаемыми страшными угрозами и трудновыполнимыми обещаниями нанести Эрике телесный ущерб. С крутых склонов на Эрику летит осыпь недоуменных вопросов, летит в полном беспорядке и без какой-либо последовательности. Эрика молчит, и мать с оскорбленным видом поворачивается к ней спиной. Она интерпретирует свою обиду в том смысле, что Эрика ей противна. Однако мать снова мгновенно поворачивается к дочери и выпаливает новый акустический заряд угроз, только теперь более громких. Эрика по-прежнему молчит, сжав зубы, мать сыплет проклятиями и оскорблениями. Мать кричит и кричит, доводя себя неистовыми обвинениями до состояния, в котором она утрачивает над собой всякий контроль. Мать реагирует на алкоголь, который еще бурлит в ее жилах. Яичный ликер имеет опасное действие. И кофейный ликер ему в этом не уступает.
Эрика предпринимает робкую попытку проявить любовь, ведь мать уже расписывает далеко идущие последствия для их совместной жизни, от которых ей самой становится страшно, к примеру, приобретение отдельной кровати для Эрики!