Страница 97 из 207
— А что? Расскажите. Мне страшно интересно.
— Понимаете, меня удивительным образом раздражают все эти пудели в париках и их томные наследники. Я держусь старой французской традиции, в которой настоящий дворянин готов нести свою честь на острие своего клинка. Веселые времена были. Веселее. Живее.
— Они прошли. И их не вернуть. — покачал он головой с вежливой улыбкой.
— Отчего же? Посмотрите на генерала Скобелева. Всю жизнь пробегал под пулями и умер на проститутке. Чем не образец? — улыбнулся я.
— Вы так говорите, словно это что-то стоящее.
— Как по мне — это намного лучше, чем преставиться на водах от мочекаменной болезни. Или от клизмы в процедурном кабинете…
Мы еще поболтали, но в целом он отстал, сделав свое дело — передав послание Света. Не остановиться. Нет. Умереть пыл. Так как это начинало раздражать…
Уныло.
Слишком быстро они не выдержали.
Теперь же я ехал по городу и разглядывал лица прохожих. Зачем? Хотелось прочитать настроения, почувствовать ткань города. Хоть какое-то развлечение.
И тут у Казанского собора я увидел ее — Зинаиду. Раскрасневшуюся от мороза и о чем-то оживленно говорящую с незнакомыми мне личностями.
Развернулся, ибо я проскочил. И остановился буквально в паре шагов от нее:
— Привет ударникам полураспада! — жизнерадостно воскликнул я.
— Георгий Александрович! — воскликнула Зинаида, и было видно — глаза ее вспыхнули, как у мартовской кошки. — Какая же вы язва!
— Вы меня еще скифом или киммерийцем назовите!
— В поистине варварской страсти вам не отказать.
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Преодолеть пространство и простор! Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор. — продекламировал я, постаравшись изобразить что-то в стилистике позднего Маяковского.
— Боже! Что это⁈ — ахнул один из спутников Гиппиус.
— Новый век. Новая реальность. — пожал я плечами.
— Георгий Александрович, а можно с вами прокатиться? — спросила поэтесса.
— Зинаида! — взвился этот ее спутник.
— Никита, пересядешь на второе авто? — спросил я у казака. — Прокатим даму?
— Конечно, прокатим, — хохотнул этот казак.
И Зинаида, игнорируя возмущения своих спутников, забралась ко мне в автомобиль. Хотя они особенно и не возмущались. Скорее удивились такому ее смелому поступку.
Домой я ее отвез уже на следующий день. Ближе к обеду.
Впрочем, мы не только аморально разлагались, но и обсуждали поэзию. Серьезно обсуждали. Оказалось, что после той ночи она сильно надломилась и пыталась найти себя заново. Писать ничего в стиле декаданса не могла. Даже обсуждать не могла. А идеи Мережковского ее откровенно раздражали. Не явно и не сильно, но слушать его совершенно не хотелось.
Зинаиде казалось, что весь ее старый мир рухнул и она сидит на ступеньках, засыпанных битым стеклом. Когда же я продекламировал кусок из марша авиаторов, ее зацепило.
Серьезно.
Она стала выпытывать. Ну из меня и полились разные стихи и обрывки песен XX и XXI века. Например, с горем пополам удалось припомнить «Я не вступаю в безнадежный бой» от Альвара.
— Я не вступаю в безнадежный бой. Зверь неспособен к саморазрушению… — медленно повторила Зинаида. — Боже! Это же ваш гимн!
— Нет. Но свой гимн я тебе прочесть не могу.
— Но почему⁈
— По той же причине, почему демон никогда не назовет свое настоящее имя. Это ключ к управлению и контролю.
— Какая занятная метафизика…
[1] Здесь Мария Федоровна подразумевает увлечение теориями Штрауса и высокой тревожностью.