Наследник империи. Дилогия

Часть 1 Глава 8

11 апреля 1892 года, Санкт-Петербург

Мария Федоровна чинно вошла в кабинет и посмотрела на супруга. Тот сидел с потерянным видом и старался даже руками не трогать стол, на котором лежала многочисленная корреспонденция. Избыточно многочисленная.

— Что-то случилось, мой радость? — с едва заметной иронией спросила императрица.

— С Кавказа пришло не одно письмо по существу, а целый ворох пакетов. Эти охальники верно решили меня совсем с ума свести. — сказал император и махнул рукой на целую кучу конвертов и бандеролек, которые лежали на его столе. Часть из них имела признаки фельдъегерской службы, часть — обычной почты.

— И как так вышло, что их доставили разом?

— Да как-то накопилось.

— Ты снова не читал их вовремя? — с нотками осуждения спросила императрица.

— Я попросил несрочные письма с удаленных мест откладывать до случая. А тут от Шереметева пришла большая посылка. Ну я и спросил — что там еще было. Зря. Ой зря… — покачал он головой.

— Левицкий писал? — подалась она вперед.

— Сам еще не знаю — погляди, как всего много. Признаться, я испытываю острое желание, сгрести все со стола и не морочить голову. — он взял первое попавшееся письмо. — Манташев Александр Иванович. Господи, кто это? А вот? Гукасов Павел Осипович. Боже. Кто все эти люди и чего от меня хотят?

— Эти двое — крупные дельцы из Тифлиса. — пояснила императрица. — Даже я о них знаю.

— Ну ты-то понятно. Ты любознательная у нас.

Она не стала ничего комментировать, а просто вздохнула и села за стол в кресло, место в котором император ей уступил. Ну и начала просматривать послания, сортируя в группы по отправителям.

Левицкого не было.

Что странно.

Очень странно. Хотя она лично отправляла ему письмо от имени мужа. Но нет. Не ответил. А вот послание Шереметева смущало своим выдающимся размером.

Она его открыла.

А там сопроводительное письмо, два крупных отчета и прочее…

Александр III скучал.

Он внимательно наблюдал за тем, как супруга сортирует корреспонденцию, а потом ее читает. И отчаянно скучал. Даже зевал. Но молча. Хотелось или уйти, или задремать, однако, из уважения к труду Минни, держался. Впрочем, минут через семь он не выдержал и засопел. Вся эта бумажная возня вгоняла его в такую тоску и уныние, что не пересказать.

Сколько он спал — сам не понял. Но чуть всхрапнув, проснулся. Протер глаза и уставившись на супругу, спросил:

— Ну что там? Есть что дельное?

— Я не закончила.

— Не томи, милая. Я же знаю, что главное ты уже поняла.

— Наш милый Жоржи здоров.

— Обострения болезни нет? Ну и славно.

— Ты не понял. Он совсем здоров. Болезни больше нет.

— Как это? — опешил Александр III.

— Левицкий и Айканов, медики, что сына лечили, сами не могут объяснить.

— Так это же отличная новость! — оживился император.

— Не спеши радоваться, — одернула его Мария Федоровна. — Это исцеление сильно изменило Жоржи. До неузнаваемости. По их мнению.

— Он стал уродом?

— Нет. Стал другим. Судя по тому, что о нем пишут — он изменился внутренне так, что его не узнают. Внешне тоже. И да, сынок наш много занимается гимнастикой и стрельбой. Прямо неудержимо.

— Так это не хищения? Ну и слава богу! — улыбнулся Александр III.

— Не хищения. Но он успел взбаламутить весь военный округ. Хотя Шереметев пишет о том, что создал комиссию и учебный класс на основе опытов Жоржи. Дескать, он нащупал метод как за счет физиологических процессов радикально повышать меткость. Дорого только. Собирается за счет желающих оплачивать эту учебу.

— Каких еще процессов? Что Сережа опять мелет⁈

— Со слов Шереметева сынок припомнил беседу свою с физиологом и решил применить высказанные ему гипотезы в деле. И получил блестящий результат. Молодые офицеры военного округа им просто бредят и думают о том, где взять деньги на двадцать-тридцать тысяч выстрелов из револьвера.

— Сколько⁉ Милая моя Минни, они совсем там ума лишились⁈

— Шереметев утверждает, что по методике, разработанной Жоржем, именно столько нужно для формирования навыков на уровне физиологии. И это — минимум. Приложен рапорт командира школы юнкеров и тридцати двух офицеров от поручика до подполковника.

— Бред какой-то… — покачал головой Александр III. — Тридцать тысяч выстрелов… уму непостижимы! Что они там задумали?

Мария Федоровна оторвалась наконец от бумаг и посмотрела на мужа. Молча и серьезно. После чего ответила:

— Не знаю.

— Думаешь, это все же хищения?

— Если и они, то какие-то странные. Но меня беспокоит сын. Я не понимаю, как можно измениться характером до неузнаваемости. Из того, что я прочла, ясно только одно: старого Жоржа больше нет.

— Люди меняются порой.

— Не так, милый мой. Не так. И вообще — там у них действительно нас Жорж?

— Минни-Минни, — покачал головой Александр III, — разве ты забыла перемены моего Папа, когда он завел интрижку с той шалавой? Его словно подменили.

— Не так.

— А как должны люди меняться? Сама подумай. У мальчика горе. Отчаянное положение. Он умирает. Вся его жизнь сломалась. Все планы рухнули. Это же просто ужас! Притом умирает медленно и в сознании.

— Ты думаешь, что это пройдет? — повела бровью Мария Федоровна.

— Покамест ты мне не сказала, как именно он изменился.

— Пишут, что он стал слишком решителен, деятелен, упорен, в чем-то даже жесток. Буйный просто. В чем-то это перекликается с ним старым, но явный перебор. Сам подумай — он тратит по пять-десять часов на упражнения практически ежедневно, чтобы укрепить тело и повысить навыки стрельбы. Стал довольно язвителен в словах. Бедного Левицкого довел до запоя, через что он нам и не писал.

— Да? Слабак. — поморщился император. — Кстати, а есть от него письмо?

— В пакете от Шереметева. Короткое. Просит прощение. Ссылается на душевную слабость из-за усталости. Сам Шереметев дополняет, что тот сторонится Жоржа, хотя второй медик, местный, к нему скорее тянется. Он гостил у него трое суток и застал момент, когда Жорж с местным медиком обсуждали какую-то литературу крайне оживленно. А вот с Левицким — нет, почти не разговаривает. Подтрунивает немного и все.

— Ну и что тебе, моя милая не нравится? — улыбнулся Александр III.

— Все.