Наследник империи. Дилогия

– Будущее не предопределено. Мы сами своими руками его творим, а не какой‑то там дух времени. Оно рождается из наших поступков, поэтому меняется постоянно. Но… один из сценариев произвел на меня особое впечатление. – произнес я и попробовал вспомнить эпизод из фильма; минуту помедлил, после чего продолжил чуть дрогнувшим голосом. – Я видел момент, когда мой брат, женатый на Алисе, был свергнут в ходе революции, а потом расстрелян. В подвале Ипатьевского дома Екатеринбурга. Видел, как ему пуля пробивает лоб. Видел, как его дочек добивают штыками. Видел, его безнадежно больного сына, грудь которого окрашивается кровью. И видел, что сын Эдуарда, который правил в те годы, отказал ему в убежище, запретив всей семьей посещать Великобританию. Что и обрекло их всех на смерть. Как и многих других членов фамилии. Единицы смогли сбежать, остальных убили. Выжгли весь дом. Идиотские законы империи, к слову, привели к тому, что уже через полвека у нас не осталось ни одного законного представителя среди сбежавших и выживших. Доигрались.

Мария Федоровна молча переваривала.

– Мама, это всего лишь сон, – приобняв ее, повторил я.

– Сон… – как‑то глухо произнесла она.

– Конечно.

– Добивали девочек штыками… – тихо‑тихо произнесла она. – Боже…

– Это можно изменить. Ничего не предопределено. Вся жизнь – это бесконечное распутье, развилка, перекресток. Или ты думаешь, что статую Гекаты в Нью‑Йорке поставили по ошибке? О нет. Это было частью оккультного ритуала, который я им сломал.

Она вскинулась, но промолчала.

– Это можно изменить, и я это меняю. Как могу. Власти и влияния у меня нет, поэтому и работаю через смыслы и идеологию. Хотя это крайне сложный участок, которым у нас традиционно пренебрегали.

– Повторюсь, Германия и Австрия все еще крепко держатся друг за друга. А ты бьешь по нашим союзникам. Пусть мерзким, но союзникам. Германия же полна ненависти и презрения к нам.

– Германцы уважают только силу и результат, а не эту отраву гуманизма и пацифизма, которую у нас расплодили.

– Это не отрава, а столпы христианства!

– Христианство очень разное, мама. Понимаешь? А гуманизм и пацифизм культивируют только в тех, кого собираются сожрать. Когда с овец больше нельзя стричь шерсть, их забивают на мясо. И очень важно, чтобы они не дергались, считая себя стадом богоносцем, что спасает своей жертвой весь мир. Ты разве не обращала внимания на то, что там, за западной границей у нас превозносят только ту русскую литературу, которая развивает тут культ ничтожества. У нас ведь своего ума нет. Мы на Париж смотрим, на Лондон, на Берлин. Не так ли?

– И Константин Петрович…

– Он был истинным аспидом, – перебил я ее, – который все эти десятилетия отравлял как мог саму суть здорового консерватизма. Выхолащивая его в отвратительную гримасу мракобесия и предельно тупого охранительства. Отвращая от него всякого, у кого есть хотя бы капля разума. Он работал не на Россию. Он работал на Англию, мама. Всю свою жизнь. Посмотри на папу. Именно он сломал ему мозг, отвратив от правления и навязав кучу бреда. Посмотри на Николая. То же самое. Победоносцев – это сущая отрава. Яд. Коррозия.

– И ты его убил.

– Я надеялся, что он уйдет в отставку, мама, так как в нем давно уже не было ни стыда, ни совести. Поэтому на все инсинуации он не отреагировал бы. И я планировал еще каскад ударов, чтобы его дискредитировал. Подкачало сердце. Не выдержало. Старый.

– Жорж, ты чудовище. – покачала она головой.

– Я волкодав, мама. Волкодав. Который не боится испачкать свои руки в крови чудовищ.

– И как далеко ты пойдешь?

– Это неправильный вопрос.

– Да? И какой же правильный?

– Ты должна была спросить меня: Сынок, достаточно ли крепка твоя вера, чтобы пойти так далеко, как потребуется?

Она промолчала. Я же усмехнулся:

– Þat mælti mín móðir… Ты думаешь, я просто так вспомнил тогда эту песню?

Она продолжала молчать, думая. Лишь покосилась на меня.

– И давно? – спросил я после небольшой паузы, кивнув на амбарный ключ.

– Месяц назад.

– Вот старая калоша, все никак не сдохнет, продолжая отравлять планету… – покачал я головой. – Наверное, скупаешь сейчас всякие сведения о фейри?

Она не стала отвечать, хотя мимика выдала ее с головой.

– Только папку общества «Аненербе» не покупай.

– Почему?

– Купила уже, значит. Зря. Я бы тебе оригинал дал почитать.

– Как оригинал?

– Как‑как? Мама, ты как ребенок. Ты что, серьезно во все это веришь? Мама, я сам эту всю мистику и накрутил. И папку ту я придумал. Точнее, мы ее с Петром Ивановичем Рачковским под пиво сочиняли, ухахатываясь. А потом переводили подходящим образом.

Она хлопнула глазами.

Молча.

Как рыба.

Потом еще раз.

Я же добавил:

– Сколько ты заплатила‑то? Я верну. Мы этой пургой сейчас как горячими пирожками торгуем. И прямо сейчас сочиняем другой том с куда более увлекательными историями.

– Какой же ты… о боже… – схватилась она руками за лицо и невольно ударив себя ключом по брови. – Ой! – воскликнула она.

– Надо распустить слух, что от фейри помогает не хладное железо, а какое‑нибудь сильное средство от запора. Может быть, хотя бы один идиот сдохнет, изойдя натурально на говно.

Мария Федоровна засмеялась.

Сначала нервно, а потом заливисто. Аж слезы пошли.

Нервы.

Ключ она зашвырнула в сердцах.

И смеялась… смелась… смеялась…

– Мама, ты сейчас вся вытечешь и растаешь как Снегурочка. Может водички принести?

– Боже… Жорж… ты просто невыносим… но это все бесподобно… я… я не могу подобрать слов. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

– Пекусь о державе как могу, – развел я руками.

– Ты знаешь, что в Париже уже создали храм «Древних», в котором поклоняются тебе?

– Мама, королева Виктория дразнила Николая Павловича, называя его человеком с необработанным умом. И насмехалась над его глупостью. И вот англичане столкнулись с тем, чей ум обработан и хорошо заточен. Легче им стало?

– О да… – покачала она головой. – Феечка ты моя.

Она снова зашлась смехом и удалилась.

А вечером мне передали акт, подписанный отцом с обширным поясняющим письмом. Видимо, разговор наш ее убедил… или нет… или она решила делать ставку на меня, как на инструмент спасения династии. Иначе бы ни в жизнь не доверили в мои руки целый полк и полный карт‑бланш по его трансформации. Отлично понимая, что такое «потешные войска» и какую роль они сыграли в истории России…