Наследник империи. Дилогия

«Но знаешь, что во всей этой истории поистине ужасно, дорогая сестра? Королева. Мы все ждали, что она разгневается. Наиболее пострадавшие джентльмены отправили депутацию своих матерей, деликатно прося ее величество вмешаться и успокоить дам, ибо дальше так жить решительно невозможно. И знаешь, что она ответила? Она выслушала, поджала губы и произнесла: „Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей“. Процитировала Писание! А потом прибавила: „Я не вижу в требованиях леди ничего, что противоречило бы Писанию или интересам короны. Ступайте“. И милая сестренка, я видела своими глазами – когда депутация выходила, она улыбалась. Виктория улыбалась! Я не видела, чтобы она улыбалась уже много лет. Ей это нравится! Ей это положительно нравится. Она теперь каждое утро требует свежие сплетни к завтраку раньше правительственной почты и, по словам фрейлин, называет это "мой десерт».'

Мария Федоровна опустила письмо.

– Там еще шесть страниц. Про то, какие дамы теперь носят прически «как у тех пятерых», про то, что рыжий цвет волос внезапно вошел в неслыханную моду… и приписка.

– Какая приписка? – спросила Ксения, с трудом сдерживающая смех.

'p.s. Минни, умоляю: на Рождество пришли его снова. Здесь половина двора умрет от разочарования, если он не приедет. Вторая половина умрет от ужаса, если приедет, но эта половина мне менее симпатична.

p.s. И пришли, ради всего святого, эту его диету. Для Берти.

P . S . И почему Жорж выбирал только рыжих? Это была какая‑то игра? Дамы с другим цветом волос несколько расстроились. '

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом из‑за императорской газеты.

Затем газета опустилась.

Александр III, багровый, с мокрыми от смеха глазами, посмотрел на среднего сына долгим взглядом самодержца всероссийского.

– Ну? – спросил он.

Георгий поднял глаза от книги. Лицо его выражало вежливое недоумение человека, которого оторвали от важного чтения на середине интересной главы.

– Что «ну», папа? Папа, я решительно не понимаю, что имела в виду тетя Александра. Мы с дамами обсуждали Гёте и Шекспира. Что иногда требовало обращения к первоисточнику. Вот мы и выходили в библиотеку.

– Первоисточник, – с трудом повторил император, давясь смехом.

– Люблю первоисточники. Они порой прекрасны. – максимально равнодушно ответил я.

Император открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену. Мария Федоровна сидела, прикрыв глаза платком, и плечи ее подозрительно вздрагивали.

– Минни, – сказал он с укором. – Минни, прекрати это. Ты мать. Ты должна его отчитать.

– Я отчитываю, – отозвалась Мария Федоровна из‑за платка. – Я внутренне очень его отчитываю… Жорж, это было ужасно, недостойно и… и сестра пишет, что леди Констанс библиотеку ты показывал дважды. Почему дважды?

– Это же очевидно, мама. Сначала Гёте, а потом Шекспир. В ней открылась удивительная страсть к литературоведению.

Мария Федоровна издала звук окончательно капитулировавшего человека и махнула платком.

– Нет, вы поймите меня правильно! – император поднялся и прошелся по гостиной, заложив руки за спину, тщетно пытаясь придать лицу строгость. – Это же… это международные осложнения! Это скандал! Это… – он остановился. – Это четыре пэра Англии. Четыре! За один вечер!

– Пять, – равнодушно поправил его я.

– Что пять?

– Все ночь мы читали Бёрнса с леди Сибиллой. Она не смогла уснуть без литературной беседы. Но это было уже после приема. Леди Сибилла стесняется своей любви к литературе. Говорит, что супруг ее совсем не разделяет и считает баловством.

Император пару раз моргнул.

И не выдержав захохотал таким хохотом, что звенели подвески на люстре. Я же с постным видом перелистнул страницу в книге.

– Саша, дети же…

Отсмеявшись, он тяжело опустился обратно в кресло, отдышался и посмотрел на Георгия уже серьезно. Почти.

– Значит, так. Официально: я тобой крайне недоволен. Крайне. Передай это… кому‑нибудь. Неофициально… – он побарабанил пальцами по подлокотнику. – Неофициально скажи мне одно, Жорж. Александра пишет – все пятеро рыжие. Это что же, выходит, у тебя…

– Папа! – воскликнула Ксения.

– Пиво с пивом, вино с вином, – равнодушно пожал я плечами. – Напитки лучше не мешать, а крепкие так и вообще на таких встречах не употреблять не стоит, от них на утро может сильно болеть голова и совесть.

– Прошу, хватит, – поддержала дочь Мария Федоровна. – Ты лучше объясни, что там случилось с лордом Розбери. Сестра пишет, что он две недели не выходил из церкви и молился.

– Да? – удивился я. – Передавайте ему мой горячий привет.

– Жорж!

– Что?

– Объясни толком.

– Объясняю. Этот бедолага думает, что я не человек.

– Как это? – нахмурился император.

– Папа, я не знаю, что они там употребляют, но британские лорды и сэры безумны. Этот идиот возомнил, что я существо из сказок. Феечка переросток. Ну я ему и подыграл.

– Как подыграл? – растерялся император.

– Так долгая история. Понимаешь… они там умом тронулись. Только представь, в Гавре один из сотрудников лорда Розбери вербовал меня. Ну, не опознал. Бывает. Но… боже, это все какое‑то безумие.

– Ты серьезно? – ахнула Мария Федоровна.

– Конечно. Я так растерялся от всей этой дичи, что согласился шпионить сам за собой. И делал это очень плодотворно. Скармливая им всякие небылицы, что я придумывал сам. И даже сумел из них вытянуть десять тысяч фунтов. И еще бы больше вытянул, если бы мама не настояла на моей поездке в Англию. Они же как дети – во все верят.

– Десять тысяч фунтов… – ахнул император, покачав головой.

– Это было несложно, папа. – они же идиоты. – Хитрые, беспринципные мерзавцы, но не особенно умные. Да еще и отравленные ядом всей этой мистики. Их сила в совести, которой у них попросту нет.

– Боже, – покачала головой Мария Федоровна, а потом засмеялась.

– Тихо! – рявкнул император. – Так. Минни, напиши сестре ответ сегодня же. Что с Жоржем поговоришь, но ничего не обещаешь. Сошлись на то, что у него и здесь в России хватает… хм… литературных бесед. А Берти отправь от меня два пуда вяленой оленины и пару гирь.

– Может мне ему действительно составить диету и график тренировок? – осторожно спросил я.

– Составь. – кивнул император, а потом не выдержал и заржал, сквозь хохот с трудом произнеся: – Будешь его доброй феей.