Наследник империи. Дилогия

А мне только того и требовалось. Ибо я из подопечного, за которым надо приглядывать по наказу лейб-медика, превратился в своего рода центр легитимации. То есть, человека, который наделяет статусом. Что меняло в их глазах вес моего слова кардинально…

Медея приехала с братом к концу второй недели.

Среди прочих.

Но взгляд… он выдавал все. Если иные дамы, прибывавшие с визитерами, сами искали внимания. Осторожно и очень деликатно. Без всякой, впрочем, надежды. Эта же рыжая бестия прекрасно знала о моем особом интересе.

Впрочем, я не спешил.

Мы играли.

Сначала жонглировали словами. Потом я предложил партию в шахматы. Она скисла — не умела. Но я нашелся и в шутку добавил:

— На раздевание.

Получилось пошло и глупо. Однако глазки ее сверкнули. Ох, как сверкнули! И мы сменили тему на более удобную. Потом еще раз. И еще. Так мы и сошлись. Той же ночью.

Ну а что?

Она красивая одинокая женщина, я неотразимый мужчина. Чего тянуть?

Постоянно, конечно, она со мной жить не могла. Просто гостила по два-три дня в неделю. Приезжая то с двоюродным братом, то еще с кем, проводя через знакомство со мной буквально всех своих родственников. Видимо, пытаясь заинтересовать не только собой.

Сейчас же я последовал за ней в дом.

В тепло.

Где мы продолжили уютно болтать. Ну а что? Не сексом единым держатся отношения между мужчиной и женщиной. Поболтать порой тоже очень ценно и вкусно. Быт же нас не терзал. Его решали другие. Что изрядно облегчало и скрашивало наши отношения.

— Глупо, конечно, все выходит, — произнес я, садясь рядом с ней на диван.

— Глупо? — напряглась Медея.

— Я про твоих родственников знаю больше, чем про тебя. Хотя ты мой интерес, именно ты. Скажи, почему тебя назвали Медея? Это ведь что-то из мифа об аргонавтах, не так ли?

— Да, но… это обычное имя здесь. — как-то она растерялась, причем вполне искренне.

— Обычное? — переспросил я и приобнял ее за плечи. — Не сказал бы, что ты обычная. Удивительная внешность просто. И… ты ведь не вдова.

— Я все понимаю, — произнесла она, резко помрачнев. — Но это не должно тебя печалить.

— Почему?

— Мое бесплодие — мое проклятие.

Мне от этих слов даже стало как-то не по себе. В эти годы надежно диагностировать столь сложные заболевания не умели, а тут такая уверенность и обреченность в голосе.

— Вы расстроены? — спросила она, видя мою реакцию.

— Наша медицина весьма… сомнительна. Как так получилось, что вам, моя милая, поставили такой страшный диагноз?

— Три зимы назад я тяжело заболела. Просто слегла. Из-за чего пришлось отменить мою свадьбу — не до того стало. Выжила лишь чудом и молитвами матери. Но лучше бы умерла. Медики поставили страшный диагноз — чахоточное истощение[1]. Так что теперь внешне я женщина, но не способная дать жизнь. Пустышка, если угодно. Думаю, что это лучшее для нас решение, не так ли?

— Не говори так.

— Если бы я могла родить, и мы были настолько неосторожны… ваш отец растерзал бы меня. Он, говорят, очень скверно относится к такого рода союзам.

— Мы бы решили этот вопрос.

— Вы не можете так говорить. Вы не принадлежите себе. — грустно произнесла она и улыбнулась, почти вымученно. — В конце концов, я с вами не из-за возможности родить бастарда.

— А почему? Чтобы познакомить со своими родственниками? — улыбнулся я, но вежливо, стараясь не подпускать едкости ни в тоне, ни в виде.

— Ах… — отмахнулась Медея. — Я просто не смогла им отказать. Не поймут. Нет. Это все формальности. Мне просто стало ужасно любопытно. Вы ведь умирали. Об этом все вокруг судачили и жалели вас. Такой молодой и такая судьба. И тут случается чудо.

— Чудо случилось, если бы я откопался на третий день из могилы и пришел домой, сверкая голым задом.

— Почему голым? — хлопнула глазами эта рыжая особа.

— Так зачем целый костюм изводить на труп да мучится — одевать его. Положили бы сверху муляж из дешевой ткани и все.

— Едва ли подобным образом с вами бы поступили, — покачала она головой. — Вы великий князь. Не удивлюсь, если именно вас оденут в лучшее.

— Милая моя, ты бы знала, насколько порой бывают находчивы взяточники и воры. По бумагам — без всякого сомнения, купили бы самое дорогое, что получилось бы найти. Но на деле… хм… сомневаюсь. Тем более умирал бы я тут, в Аббас-Тумани, и гроб со мной везли бы в столицу заколоченным. Несколько недель. И ты думаешь, что кто-то стал бы проверять, во что я там одет по итогу? Упаси боже! Там подойти к гробу было бы испытанием, не то что его вскрывать. Или, если ума хватит, в жестянку какую тело запаяют.

— Фу… Георгий, ну зачем такие подробности? — поморщилась Медея, но больше игриво.

— Извини… Слушай, а как вообще все вокруг узнали, что у тебя чахоточное истощение?

— Слухи, сердце мое, слухи. Суток не прошло, как все соседи знали. Через неделю — округа. Будь уверен, о том, что мы с вами… хм… играем в шахматы вечерами, тоже уже судачат. Возможно, даже с подробностями, которые сами и выдумывают.

— А давай сломаем им все?

— Только если это вам не навредит, милый.

— Будет создавать тебе амплуа моей помощницы. Александр Яковлевич пока держит меня тут взаперти, не позволяя удаляться слишком далеко. Опасается рецидива болезни. А мне очень бы хотелось узнать получше — как тут все устроено по добыче нефти.

— Серьезно? — удивилась Медея.

— Более чем. И если тут имеется какой-то толковый делец, с которым можно иметь дело, я хотел бы с ним поговорить. О нефти. И о будущем.

— Быть может, вам все же придется пообщаться с моими родственниками поближе. — зловеще улыбнулась она.

— Да?

— Моя тетка была замужем за дядей Павла Осиповича Гукасова. Он сам армянин, но родство есть. И мы с ним знакомы. Более того, он даже оплачивал мое лечение на водах, после той злополучной болезни. Впрочем, бесполезное.

— И ты можешь к нему заехать в гости?

— Само собой, хотя я в его глазах побирушка, бедный родственник. И этот визит будет выглядеть крайне унизительным. Хотя выгнать он меня не посмеет. Но будет общаться, впрочем, не больше, чем должно для соблюдения вежливости.

— А как он отреагирует, если ты передаешь ему письмо от меня?

— Смотря чем закончится ваш разговор. Вы ведь пригласить в гости его хотите, не так ли?

— Допустим, мы не договоримся. — спросил я. — Каков итог?