Страница 94 из 132
С этого момента «мултанское дело» вышло, что называется, на финишную прямую и стало готовиться к передаче в суд. Обвинительное заключение, утверждённое в сентябре 1894 года Сарапульским окружным прокурором, следующим образом описывало процесс подготовки и совершения ритуального убийства: мултанские вотяки, сильно волновавшиеся из-за эпидемии тифа и двух подряд неурожайных лет, поддались агитации Андриана Андреева, увидевшего в пасхальную ночь вещий сон, и в середине апреля 1892 года приняли решение принести человеческое жертвоприношение. Чтобы отвести от себя все подозрения в причастности к оному, они наметили в качестве жертвы какого-либо случайного бродягу, никак не связанного с их деревней, и решили дождаться удобного случая. Таковой представился вечером 4 мая, когда в Старый Мултан явился Конон Матюнин, бродяга «христа ради» из района, отдалённого от Малмыжского уезда почти 120 километрами. Матюнина встретил Василий Кузнецов, стоявший в ту ночь в сельском карауле. Хотя Кузнецов был русским по национальности, он сохранил верность традиционным вотякским верованиям, с которыми был знаком через свою мать, и действовал заодно с вотяками. Матюнина по распоряжению сотского Семёна Иванова, участника последовавшего жертвоприношения, разместили в доме Василия Кондратьева; там, для усыпления бдительности, его угостили табаком и налили водки. Не менее трёх не связанных друг с другом свидетелей видели в тот вечер подвыпившего Матюнина сидевшим на брёвнах перед забором дома Кондратьева. Факт, что этим человеком являлся именно Матюнин, подтверждался, с точки зрения обвинения, тем, что один из свидетелей видел на его кафтане синюю заплату, а двое других рассмотрели его синюю рубаху (труп Матюнина, напомним, был облачён в рубаху в мелкую синюю полоску, а на его тёмно-коричневый азям была нашита синяя заплата).
После полуночи группа вотяков каким-то образом заманила бродягу во двор дома Моисея Дмитриева, в родовом шалаше которого по предварительному сговору было решено осуществить жертвоприношение. Там на Матюнина напали, раздели и связали; далее он был подвешен за ноги к перекладине шалаша и обезглавлен забойщиком скота Кузьмой Самсоновым, который затем принялся втыкать в живот Матюнина нож. Руководил его действиями, согласно показаниям Головы, старомултанский шаман Андрей Григорьев. После сбора крови, отделения головы и извлечения внутренних органов тело было снято с перекладины и вместе с головой покойного спрятано в неизвестном месте рядом с домом Дмитриева (не в самом доме, поскольку полицейский обыск не нашёл следов нахождения окровавленного трупа в нём). Далее собравшиеся на жертвоприношение вотяки совершили сам акт ритуального служения, выразившийся в том, что извлечённые из груди убитого Матюнина сердце и лёгкие были зажарены в огне костра и либо съедены самими вотяками, либо перенесены в неизвестное место в лесу и оставлены там. На следующий день — 5 мая 1892 года — Дмитриев в сопровождении своей супруги отправился якобы на мельницу и под видом мешков с зерном вывез из своего огорода труп Матюнина. Труп был им подброшен на тропу, шедшую через лес и срезавшую большой крюк той самой дороги, по которой Дмитриев вёз зерно на мельницу. Через день — 7 мая 1892 года — Моисей Дмитриев вместе с Кузьмой Самсоновым, непосредственным убийцей Матюнина, избавился от головы погибшего. Сделано это было в ходе прогулки обоих мужчин в лес якобы за ягодами; голова Матюнина была вынесена из огорода в берестяном пестере.
Текст обвинительного заключения был внутренне противоречив и не содержал ответов на большое число вопросов, требовавших разъяснения. В числе последних можно назвать следующие явные несуразности:
— наличие ран на животе Матюнина, о существовании которых свидетельствовал Голова, не подтверждалось протоколом аутопсии трупа;
— согласно официальной точке зрения жертва в момент источения крови была раздета до пояса, однако тогда невозможно понять происхождение кровавого следа на её рубахе, как «будто бы кто-то обтирал руку», согласно формулировке акта осмотра места происшествия, датированного маем 1892 года;
— несоответствие роста погибшего высоте перекладины в родовом шалаше Моисея Дмитриева. Длина обезглавленного трупа составляла 162 см, высота шалаша в самой высокой его части — 167 см. Понятно, что при таком соотношении подвешивание Матюнина становилось невозможным, тем более что ему под голову для сбора крови подставляли тазик. Впоследствии для объяснения этого несоответствия Голова в своих показаниях в суде утверждал, будто вотяки подвешивали уже обезглавленное тело. Однако в этом случае терялся сам смысл подвешивания (для получения интенсивного кровотока из раны), поскольку основной поток крови при отсечении головы будет иметь место в первые секунды после декапитации, пока не остановится сердце;
— на ногах Матюнина, согласно протоколу вскрытия трупа, не было следов сдавления верёвкой, которые неизбежно должны были остаться в случае подвешивания;
— у трупа не была удалена печень, являвшаяся по вотяцким представлениям наряду с сердцем и лёгкими, важнейшим жертвенным органом;
— обвиняемые принадлежали к двум вотяцким родам и всегда приносили жертвы различным «богам» в разных «родовых шалашах». Обвинительное заключение никак не объяснило причину, по которой люди, ранее не молившиеся вместе, решили изменить своим традициям;
— обвинение считало, что забойщик скота Кузьма Самсонов был нанят религиозными фанатиками за деньги. Но по утверждениям самих вотяков, подкреплённых этнографическими данными, жертвенное убийство всегда осуществлялось особым жрецом. Вообще, вотяцкое жречество имело три степени посвящения, и только жрецы высшей степени пользовались правом осуществлять заклание жертвенной дичи. Это право нельзя было продать, купить или произвольно передать другому лицу;
— в обвинительном акте указывалось, что Матюнин за несколько часов до убийства пил водку и курил. Между тем по абсолютно достоверным сведениям, сообщённым его вдовой, он никогда не пил спиртного и не курил. Будучи эпилептиком, он прекрасно знал, что эти привычки могут иметь для его здоровья самые пагубные последствия, и был потому трезвенником не за страх, а за совесть;