Страница 80 из 132
Другой свидетель обвинения — муж сестры покойного Левитский — много рассказывал о порочной связи Александры Максименко с полицейским Панфиловым. Пространные излияния свидетеля вышли даже за рамки показаний, данных на предварительном следствии и записанных им тогда же собственноручно. Когда адвокат Ф.Н.Плевако обратил внимание свидетеля на такой странный парадокс улучшения памяти, Левитский в объяснение этого не придумал ничего умнее, как заявить следующее: «Видите ли, мои прежние показания оттого и неверны, что записаны собственноручно»! Левитский утверждал, что Николай Максименко, борясь с неверностью жены, избивал ее. Следует заметить, что это не упоминалось ни в обвинительном заключении, ни далее на процессе; очевидно, сам прокурор почувствовал некую чрезмерность подобных страстей. Левитский в своих показаниях о побоях ссылался на Антонина Максименко, но вставший на свидетельское место брат покойного очень умно и холодно разделался с фантасмагорическими бреднями свояка.
Вообще, все слова и действия этого человека — Антонина Максименко — носят печать обдуманности и взвешенности, можно сказать, что это едва ли не единственный персонаж в «деле Максименко», не допустивший ошибок. Антонин Максименко показал суду, что «не допускает рукоприкладства брата в отношении супруги» и дезавуировал все показания Левитского, сделанные со ссылкою на него. Далее он сказал, что «никогда не слыхал от брата жалоб на неверность жены». Касаясь истории с Панфиловым, он показал, что Николай Максименко жаловался на этого человека единственно потому, что тот много пил и был способен испортить любую компанию.
Из всех свидетелей обвинения действительно выигрышно смотрелся лишь доктор Португалов. Он выглядел человеком оклеветанным, пострадавшим за правду и свою принципиальность, тем единственным, кто встал на пути коварных убийц и интриганов. Доверие к его словам в зале суда было полное, но следует признать, что одного Португалова было явно недостаточно для того, чтобы отправить в каторгу Александру Максименко и Аристарха Резникова.
Поэтому, когда для дачи показаний в суд стали вызываться свидетели защиты, всем стало ясно — процесс разваливается.
Адвокат Ф. Н. Плевако произнёс свою речь 19 февраля 1890 г. Речь поистине блестящую, в которой он обошёл стороной все сомнительные и опасные для его подзащитной моменты и очень выпукло показал всё, идущее ей на пользу. Плевако не стал далеко углубляться в отношения Александры Максименко и Аристарха Резникова — тема эта продолжала таить в себе опасную недосказанность. Тезисы обвинения он парировал остроумно и лаконично, примерно так: «Знаменитое объяснение Резникова с Антонином Максименко о намерении его вступить в брак с вдовой — факт много говорящий, но не по адресу подсудимой».
Напрасным обвинениям в адрес Португалова адвокат уделил всего одну фразу; «Мы знаем, что эта выдумка не её сочинительства». Зато многословно и затейливо Ф.Н.Плевако обыграл нестыковки и противоречия в показаниях свидетелей обвинения. Впрочем, заговорив о ключевом вопросе всего процесса — виновности подсудимых, он сделался необыкновенно осторожным, показав тем самым всю цену своей словесной эквилибристики: «Если вы спросите меня, убежден ли я в её невиновности, я не скажу: да, убежден. я лгать не хочу. Но я не убежден и в её виновности».
Но главный тезис речи Ф.Н.Плевако заключался даже не в этом. Фёдор Никифорович никогда не стал бы звездой российской адвокатуры, допускай он в уголовном процессе неоднозначную трактовку происходящему. Плевако великолепно воспользовался в своих интересах объединением Александры Максименко и Аристарха Резникова общим обвинением.
Адвокат выстроил блестящую логическую цепочку примерно по такой схеме: только наличием серьёзных улик можно обосновать привлечение к суду группы обвиняемых — отравление, тем более такое, как в случае с Николаем Максименко, не требует групповых действий — и поэтому нет причин полагать, что обвиняемые действительно действовали вдвоём, отравить мог самостоятельно любой из них — а если отравитель один, то второй — невинная жертва юридической ошибки — а если это так, то нельзя принимать обвинение в формулировке, предлагаемой прокурором. Плевако справедливо указал: «К чему сюда позвали Резникова? Надо обвинять мою клиентку, а для Резникова искать иной формы — пособничества! Если яда дать подсудимая не могла, то нет места и содействию».
Логика Ф. Н. Плевако была безупречна, он точно теорему доказал присяжным. Суд еще не закончился, но уже всем стало ясно, каким должен быть его справедливый приговор.
И действительно, 20 февраля 1890 г. присяжные заседатели вынесли оправдательный вердикт.
Посрамление полицейских властей было колоссальным. Действительно, при первом взгляде на «дело Максименко» казалось, что оно просто и очевидно; улики против обвиняемых выглядели красноречивыми и убедительными. Но процесс в Ростове показал наглядно, как много может сделать грамотная защита против плохо поставленного обвинения. Шестнадцать месяцев возни прокурорского обвинения оказались практически безрезультатными. Т.о. преступление в доме Максименко, выражаясь юридическим языком, было наличным (т.е. действительно совершённым), но преступник так и остался не назван.
Прокурор Таганрогского окружного суда принес протест и потребовал пересмотра дела. Правительствующий Сенат кассировал дело и постановил пересмотреть его на новом процессе. Обвиняемые не вышли на свободу, оправдательный приговор был отменен, и дело было направлено в Харьковский окружной суд.
Тем самым «дело Максименко» перешло в новую фазу.
Понимая, что весьма уязвимым местом обвинения является то, что химическую экспертизу дважды выполнял один и тот же специалист, прокуратура поручила провести новое — третье по счету! — судебно — химическое исследование внутренних органов покойного профессору Лагермарку.