Страница 42 из 132
Это «расследование 1868 года» имело довольно длинную и запутанную предысторию. Фактически оно началось еще в 1862 году, когда чиновник губернской канцелярии Боголюбов написал свой первый донос на Максима Кузьмича Платицына. Чиновник, выехавший в моршанский уезд для исполнения реформы, начатой Манифестом от 17 февраля 1861 года [об отмене крепостной зависимости], столкнулся с противодействием местной администрации, возглавляемой Максимом Платицыным. Боголюбов довольно быстро разобрался в сути поставленных ему препон и — следует отдать ему должное! — не спасовал перед лицом могущественного противника. В течение ряда лет он написал последовательно несколько доносов как в полицию, так и в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, в которых доказывал, что Максим Платицын фактически саботирует исполнение Манифеста об освобождении крестьян и, являясь главой мощной скопческой общины, фактически превратился в местного царька. Смелого чиновника без преувеличения можно сравнить с ветхозаветным Давидом, вышедшим на бой с огромным Голиафом. Силы оказались явно неравны. Сначала Николай Боголюбов был переведён в другое подразделение, затем — вовсе отставлен от должности; на него неизвестными лицами было совершено нападение, едва не стоившее ему жизни. В конце концов весной 1867 года несчастного чиновника по обвинению в клевете на «наследственного Почётного гражданина Максима Кузьмича Платицына» посадили в тюрьму. Общественное мнение к этому моменту было уже настроено таким образом, что практически все смотрели на Боголюбова как на полусумасшедшего, одержимого бредовой идеей «разоблачения скопцов».
И совсем бы уж трагичной оказалась бы будущность этого честного и достойного человека, если бы в его судьбу не вмешалось Провидение. В начале 1868 года в Морше были насильно оскоплены два человека — мещане Котельников и Холопов. Им удалось покинуть враждебный уезд и добраться до Тамбова, где их принял гражданский губернатор Николай Михайлович Гартинг — человек новый в губернии, появившийся тут уже после реформы 1861 года в рамках политики императора Александра Второго, обновлявшего высший административный аппарат государства. Он был потрясён до глубины души рассказом двух взрослых и сильных мужчин, оказавшихся совершенно беззащитными перед мощью преступной секты, фактически узурпировавшей власть в уезде. Перед скопческой агрессией (иной термин и подобрать трудно!) оказывались беззащитны как местные жители, так и люди, проезжавшие через уезд. Местная полиция игнорировала все жалобы как на скопческую пропаганду, так и на прямые нападения с целью кастрации людей, а потому население уезда чувствовало себя совершенно беззащитным.
Губернатор вспомнил о том, что ещё не так давно о ненормальной ситуации в моршанском уезде ему уже докладывали. Гартинг затребовал все докладные записки по этому поводу; так некоторые из донесений Боголюбова попали на стол нового губернатора. Гартинг осведомился о судьбе их автора. Он был поражён, узнав, что уже 11 месяцев Боголюбов томится в застенке. Губернатор получил ещё одно подтверждение огромного влияния сектантов.
Гартинг распорядился немедленно освободить Боголюбова из местной тюрьмы, благо власть губернатора позволяла сделать это без особых проволочек.
Желая покончить с засильем скопцов в губернии и не полагаясь на честность чиновников своей администрации, губернатор обратился за помощью в столицу. Он попросил предоставить в его распоряжение надёжного человека, способного возглавить расследование злоупотреблений в моршанском уезде и никак не связанного с губернским обществом. В глубокой тайне из Санкт-Петербурга в Тамбов был командирован жандармский офицер Шкот, который, явившись к губернатору, представился и попросил несколько дней для ознакомления с обстановкой. Наконец, после изучения соответствующих материалов, Шкот сообщил Гартингу, что готов выехать в Моршанск.
С предписанием губернатора на руках офицер прибыл в уездный городишко вечером 24 декабря 1868 года. За несколько часов до его приезда губернатор официальной телеграммой известил моршанского судебного следователя о том, что последнему надлежит принять участие в обыске по адресу, который будет сообщён жандармским офицером по прибытии. Не тут-то было! Явившемуся Шкоту судебный следователь объявил, что болен и потому ни в каком обыске участвовать не будет, и дом не покинет. Можно себе представить, сколь поражён был Шкот, столкнувшийся уже с первого шага со столь неприкрытым саботажем местного чиновничества.
Жандарм отправился к моршанскому полицмейстеру Тришатному и предъявил ему предписание губернатора об оказании всяческого содействия. Полицмейстер, застигнутый врасплох, не догадался сослаться на болезнь, и ему пришлось собираться в дорогу. Около 20.00 Шкот и Тришатный прибыли на соборную площадь Морши, на которую выходили постройки Максима Платицина. Пять больших домов были обнесены общей кирпичной оградой, делавшей их похожими на небольшую крепость. Все окна платицынских домов были заложены кирпичом, что делало их вид ещё более мрачным. В течение двух с лишком часов представители власти добивались, чтобы им открыли ворота. Купеческая челядь отказывалась это делать без распоряжения хозяина и грозила спустить с цепей сторожевых псов.
Максим Кузьмич Платицын в это самое время якобы почивал в своём флигеле, расположенном на этом же дворе позади крупных домов, и никто из прислуги якобы не осмеливался его будить. О правдоподобности такого объяснения предоставим читателям судить самим. В конце концов под угрозой сожжения зданий Шкот добился того, что Платицын лично вышел его встречать к воротам.
Начался обыск. Он продлился… три недели.