Страница 21 из 132
Однако по иронии судьбы в те самые дни, когда Сухово-Кобылин и Кастор Лебедев готовили свои записки для министра юстиции, за сотни вёрст от столицы Империи, в городе Ярославле, разворачивались неординарные события, определённым образом повлиявшие на дальнейший ход «дела Симон-Дюманш». В августе 1853 года там была арестована группа мошенников, пытавшихся оформить в заклад не принадлежавшую им недвижимость. На первый взгляд случившееся не имело ни малейшего отношения к произошедшему почти тремя годами прежде убийству Луизы Симон: фамилии арестованных не фигурировали в материалах Следственной комиссии Шлыкова, никто из них не был лично знаком с погибшей француженкой… И тем удивительнее для чинов ярославской полиции прозвучали слова одного из арестованных — отставного поручика Григория Скорнякова — о том, что он располагает существенной информацией о случившемся в ноябре 1850 года в Москве убийстве француженки и просит допросить его об этом.
На допросе 28 августа 1853 года Скорняков сообщил, что руководитель преступной группы, членом которой он состоял, некто Алексей Петрович Сергеев, рассказывал ему об обстоятельствах убийства московской купчихи, которое было осуществлено самим же Сергеевым осенью 1850 года. Алексей Сергеев был личностью совершенно опустившейся и уже давно ставшей на преступный путь; рождённый дворянином, Сергеев был лишён дворянского звания за убийство и, сосланный в каторжные работы, бежал из Сибири. Появившись в Москве, этот преступник некоторое время перебивался разного рода незаконными промыслами: мелким шантажом, подлогом векселей, карточным шулерством, отчасти был сутенёром.
Узнав о том, что крупный московский повеса Сухово-Кобылин тяготится многолетней связью с опостылевшей ему француженкой, Алексей Сергеев нашёл повод познакомиться с ним. Преступник сделал предложение, от которого Сухово-Кобылин был не в силах отказаться: всего за 1000 рублей ассигнациями Сергеев пообещал убить француженку. Скорняков утверждал (опять-таки со ссылкой на Сергеева), что Сухово-Кобылин сначала не отнёсся к сделанному предложению всерьёз, потом долго колебался, но в конце концов принял его. Согласно выработанному плану, француженку (Скорняков на допросе называл её «Симон Демьяновна») надлежало заманить в дом Сухово-Кобылина; хозяину следовало обеспечить убийце беспрепятственное проникновение в свои покои и возможность совершить преступление без свидетелей; тело надлежало вывезти за пределы городской черты, причём его транспортировку брал на себя Сергеев; драгоценности, обнаруженные на теле, убийца мог оставить себе. Для осуществления преступного замысла Сухово-Кобылин специально оставил свои апартаменты на втором этаже большого дома на Сенной и переехал в небольшой флигель во дворе. Переезд этот, по словам Скорнякова, был осуществлён буквально «дня за два, не более, до преступления» (на самом деле — за четыре дня).
Дабы обеспечить себе alibi, Сухово-Кобылин покинул вечером своё жилище и отправился в гости (из материалов дела известно, что вечером 7 ноября 1850 года он действительно был в доме Нарышкиных). Убийца — Сергеев — спрятался в одной из комнат и там дожидался появления жертвы. Женщина была им убита, едва только вошла в комнату; Сергеев с ней не заговаривал. Ударом ножа он рассёк Симон-Дюманш горло, подхватил тело и оттащил его в сени, где заблаговременно из пола была вытащена доска. Тело агонизировавшей женщины Сергеев уложен таким образом, что кровь из раны стекала под пол. По словам Скорнякова, убийца неплохо поживился: с тела убитой им женщины Алексей Сергеев снял бриллиантов более чем на 32 тысячи рублей ассигнациями. Важным в показаниях Скорнякова было то, что он дал неплохое описание драгоценностей, похищенных убийцей. Такие детали легко проверяются, а потому если бы Скорняков выдумывал свой рассказ, он не стал бы их упоминать.
Убийца вывез тело за Пресненскую заставу и оставил его под открытым небом. В целом Скорняков довольно точно воспроизвёл последовательность событий после исчезновения Симон-Дюманш. Он даже рассказал о том, что полицейский «полковник Стерлинков» добился признательных показаний прислуги пыткой.
Даже если считать, что Скорняков был мистификатором, пожелавшим ввести следствие в заблуждение, нельзя было не признать, что этот человек очень хорошо был осведомлён об обстоятельствах «дела Симон-Дюманш».
Протокол его августовского допроса в Ярославле проделал немалый путь по канцеляриям Министерства внутренних дел, пока, наконец, не попал в Московское Присутствие Правительствующего Сената, где и был приобщён к делу 18 апреля 1854 года. Самого же Григория Скорнякова тогда же отправили под конвоем в Москву, дабы он мог лично рассказать сенаторам о сути сделанного им заявления.
Осенью же 1853 года члены Московских департаментов Сената готовились к общему собранию, на котором надлежало обсудить расследование «дела Симон-Дюманш». Такое собрание состоялось 2 октября 1853 года. В ходе него от имени Министерства юстиции было оглашено подготовленное статским советником Павлом Минычем Розовым «Предложение господина Управляющего […]». Этот серьёзно проработанный документ, представленный вдумчивым и компетентным юристом, пожалуй, впервые подверг объективному анализу весь наработанный правоохранительными органами материал по «делу».
Прежде всего, в «Предложении» разбирались условия, при которых были получены признательные показания осуждённых, и констатировалось, что они «не удовлетворяют требованию закона […]». Документ совершенно справедливо указывал на то, что комиссией Шлыкова побудительной причины жестокого преступления так и не обнаружено. Разбором следственных материалов убедительно доказывалось, что ни жёсткость француженки, ни корысть её слуг не могут служить действительным обоснованием столь сложно совершённого убийства. Автор совершенно справедливо указал на очевидное, в общем-то, соображение, которое до него не привлекало к себе внимания -» […] не было цели резать шею мёртвой женщине. По осмотру тела оказалось, что горло около перереза завёрнуто волосами распущенной косы, что могло служить лишь для одного удержания стремительного течения крови.» Понятно, что у трупа подобного кровотечения быть не могло; это значило, что убийца резал горло ещё живой женщине. Тем самым статский советник Розов фактически подтвердил достоверность заявления Григория Скорнякова, о котором в октябре 1853 года он ещё ничего не мог знать.