Страница 14 из 132
«[…] повар Ефим Егоров с рабочим Галактионом, войдя в комнаты, где жила Дюманш, и разбудивши её, Иванову, спросили, есть ли собака в комнате, где спала Дюманш. Она сказала, что только одна, и они велели её оттуда взять [у Егорова и Кузьмина об этом ни слова! — прим. автора]. И когда она вошла в спальню за собакою, то Дюманш проснулась и спросила: „Ты чего тут ходишь?“ На что она отвечала ей, что взять пришла собачку […]. В это самое время повар Ефим с Галактионом вошли в комнату Дюманш — Ефим с подушкою в руках, а Галактион с утюгом — и начали бить Дюманш, которая два раза громко визгнула, и во время бития ими Дюманш они требовали у неё, Ивановой, платок, а когда она им таковой подала, то оный вбили в рот и продолжали бить и душить. Вскоре после сего Дюманш умерла».
Упоминание платка, который убийцы якобы затолкали в рот жертве, можно найти только в протоколе допроса Ивановой: сами убийцы ни о чём подобном не говорили. Но всего интереснее в показаниях Ивановой — это ещё одна, третья по счёту, версия сожжения мехового салопа Симон-Дюманш. Согласно протоколу допроса Аграфена рассказала об этом в таких выражениях: «[…] Ефим и Галактион вытащили её [убитую Симон-Дюманш] из комнат, положив в сани, и повезли: куда — ей неизвестно, а она, Иванова, стала убирать комнаты и спальню её; убравши всё, меховой салоп Дюманш сожгла по приказанию Ефима в голландской печке. По возвращении же Ефима и Галактиона в квартиру Галактион принёс две бутылки какого-то вина […].» Таким образом, из показаний Аграфены Ивановой можно заключить, что салоп сжигала она лично, и притом в отсутствие обоих мужчин.
Почему такое внимание мы уделяем судьбе салопа? Да потому что такие расхождения, какие допущены в рассказах обвиняемых, возможны только в одном случае: когда никто из них салопа не сжигал. В самом деле, если Ефимов и Кузьмин действительно убили Симон-Дюманш, то почему они не надели на труп меховой салоп? Ведь были же надеты на труп три юбки, две рубашки, кольца, шляпка, даже серьги в ушах были застегнуты… Что мешало убийцам надеть на Симон-Дюманш и салоп? Для чего они его сжигали в печи?
Кстати, в те времена печи на ночь гасили, дабы часом не угореть. Потому дым, поваливший посреди ночи из печной трубы, мог привлечь чьё-то внимание. Сжигать ночью салоп было неразумно. Куда проще было вывезти его из дома вместе с трупом.
Рационального объяснения всей этой истории с сожжением мехового салопа в том виде, как её излагали на допросах четверо обвиняемых, не существует.
Но между тем меховой салоп является своего рода ключом к тайне убийства Симон-Дюманш. Напомним, ноябрь 1850 года был уже вполне зимним месяцем, и Симон-Дюманш не могла выйти из дома без тёплой одежды. Одежда — нательные рубашки и юбки — были залиты кровью, которая обильно текла из раны на шее. В том случае, если в момент убийства Симон-Дюманш была в салопе, он непременно оказался бы залит кровью. И тогда бы для убийцы эта вещь оказалась никчёмной: ясно, что продать его будет невозможно, а хранить — опасно. В этом случае салоп был бы найден либо на трупе, либо поблизости от него. Но салоп не был найден. Значит, убийца похитил дорогостоящую вещь в целях поживы. Модный соболиный салоп, отделанный бисером и стразами, стоил целое состояние. А поскольку убийца на него позарился, значит, следов крови на салопе не было, и потому можно с уверенностью утверждать, что убийство было осуществлено в помещении.
Но совсем не так, как об этом рассказывали обвиняемые. Во-первых, доктора ничего не сказали о попытке душения погибшей; не подлежит сомнению, что если бы такая попытка действительно была бы предпринята, её следы не остались бы незамеченными.
К середине XIX века судебная медицина могла распознавать симптомы душения без особых затруднений. Во-вторых, ранение шеи было прижизненным, очень кровавым, и нанесено оно было в тот момент, когда Симон-Дюманш находилась в вертикальном положении — об этом с очевидностью свидетельствовали обширные потёки крови на одежде — юбках и рубашках — погибшей женщины. Если бы рана на шее действительно была нанесена так, как это утверждал Ефим Егоров, никогда бы столь обширных следов крови на одежде не осталось бы.
Но в тот момент никто из следователей не захотел размышлять в этом направлении. Убийцы были названы, дело представлялось ясным, а стало быть, ломать голову было уже не над чем. Уже 22 ноября 1850 года — на следующий день после допросов обвиняемых в Следственной комиссии — Сухово-Кобылин был освобождён из-под стражи под подписку о невыезде. Мнение московского высшего общества моментально переменилось — Сухово-Кобылина везде встречали как человека незаслуженно пострадавшего от полицейского произвола. В каждом салоне он велеречиво рассказывал о нравах полицейских, клянчивших взятки, и живописал о страданиях в застенках, которые мужественно претерпевал шесть дней (с 16 по 22 ноября). Тут можно процитировать любопытный фрагмент из донесения жандармского генерал-лейтенанта С. В. Перфильева, который 24 ноября 1850 года такими словами сообщал в столицу шефу жандармов графу А. Ф. Орлову циркулирующие в московском обществе сплетни: «[…] говорят: следователь, частный пристав Хотинский, […] едва ли смог соблюсти ту деликатную осторожность, как в разговорах, так и в самих действиях, которыми бы не оскорблялся не только невинный, но и самый виновный, принадлежащий по рождению, состоянию и воспитанию к высшему классу. Всё это относится к тому, что им задержан был Кобылин и привлечена к делу Нарышкина […]».
Далее расследование покатилось по накатанной колее: в последние дни ноября 1850 года все обвиняемые побывали на передопросах, в ходе которых отвечали на уточняющие вопросы следователей относительно мотивов убийства Симон-Дюманш. Самым кратким в ответах оказался Галактион Кузьмин, заявивший членам Следственной комиссии, что «Дюманш его очень часто бивала и большей частью безвинно». Наиболее развёрнутые показания дал Ефим Егоров, поимённо назвавший четырёх крепостных девушек, пострадавших за последние годы по вине француженки.
Члены комиссии чрезвычайно заинтересовались этим обстоятельством и 5 декабря вызвали на допрос Сухово-Кобылина. Его попросили ответить на ряд вопросов, связанных с условиями жизни слуг Дюманш. Напомним, все они были крепостными Сухово-Кобылина, и хозяин по закону нёс ответственность за их жизнь и здоровье.