Осознание

Интерлюдия 1

'Любовь делает людей слабыми.

Ненависть делает их мёртвыми.'

Потря Суровый

Гулкие удары громадных часов с одной стрелкой на глухой стене Академии, странное объявление Голоса об Испытании и начале «Кровавой бани» — всё застало Дикаста на подходе к проёму, в котором за пеленой только что скрылся темноволосый паренёк из «чёрных» и со шрамом в половину лица.

Застало и не позволило пройти дальше.

А спустя считанные секунды после завершения речи на площади начался сущий кошмар.

Сперва неудержимо поднялась многоголосая волна ропота и гневных выкриков. Но она как внезапно возникла, так и исчезла, беспомощно расплескавшись сперва увертюрой ужаса, после сменившись продолжением этой драмы боли, отчаяния и безумия.

Увертюрой предстали Врата грядущего Ада.

Сначала выцвело небо. Затем без грома, без вспышек в воздухе повисли серые раны. Не круги, не воронки, а вертикальные разрывы реальности, словно кто-то провёл тупым зазубренным ножом по самой ткани мира. Они не светились, не дымились — они просто были пустыми, как глаза самых настоящих мёртвых.

Пять порталов. Высотой с само небо. Цвета пепла, старого железа, забытых и невыполненных обещаний.

Их края не дрожали — они замерли в неестественной неподвижности, будто пространство застыло в момент разрыва. Вокруг них полуденный первоапрельский воздух не колебался от ветра, а затвердевал, словно воск, пыль замедлялась вблизи и неспешно падала вниз, сверкая, будто куски битого стекла…

Пять порталов, образующих крест.

Крест на судьбе многих собравшихся.

Крест, превращающий увертюру во второй акт драмы, первым аккордом которого стал стук.

Не грохот, не вой.

Стук.

Словно сотни маленьких молоточков бьют по крышам одновременно. Потом — шуршание, как если бы весь мир начал сыпаться, будто карточный домик.

Из порталов посыпались Звери.

Стальные Крысы.

Не прыжком, не полётом — они вываливались, как мусор из порванного мешка, как потроха из вспоротого брюха. Но как только касались земли — вскакивали, взвивались и атаковали всех, до кого могли дотянуться. А до кого не могли — докатывались волной и вершили уже там своё кровавое пиршество…

А ведь при первом взгляде на одинокую Стальную Крыску возникает впечатление, что это сама милота. На самом же деле — коварное воплощение милого и пушистого ужаса. Их тела покрыты густым мехом, который обманчиво кажется одновременно мягким — вот от чего милота — и жёстким, словно сталь, готовая пронзить любого, кто осмелится приблизиться, коснуться его. Глаза, сверкающие, как чёрные алмазы, пронизывают душу смотрящего в них, а острые зубы, обнажённые в вечной ухмылке, не дают никому забыть о хищной природе Зверя. Хвост, длинный и гибкий, находится в постоянном шевелении, извивается, как змея, готовая мгновенно нанести смертельный удар. Движения Крыс всегда быстры и точны, как у легендарного Лунного Леопарда. И каждая деталь их изменённых тел говорит о том, что ныне это не просто животное-бич городов, а существо, действительно рождённое в кошмарах их жителей. Рождённое и воплощённое в реальности.

Дикасту повезло.

Он оказался равноудалён от двух ближайших порталов и не попал под первую волну Зверей. Но радости от того не испытывал совершенно. «И живые позавидуют мёртвым…» — чужая, но такая ёмкая и подходящая к моменту мысль билась в голове, тогда как глаза искали хоть какой-нибудь выход, хоть какой-то вариант действий, позволивший бы остаться в живых.

Искали и не находили. И отчаяние начинало понемногу захватывать сознание, казалось, ещё чуть-чуть, и перед глазами возникнут самые яркие и приятные мгновения жизни, возвещая о неизбежном конце.

А потом это действительно произошло.

Настал и его черёд отдать Пределу свою душу.

Сперва его сбили пытающиеся разбежаться люди, затем он ощутил, как к его коже прикоснулись такие небольшие, но цепкие, мокрые от крови лапки… И, не в силах сдержать страха, отвращения, он закричал, завизжал, влился сольной арией в многоголосый хор ужаса!

После — наступила тьма.

Тьма настоящего безумия.

Изредка всполохи осмысленности, проблески разума пытались вернуться, пробить себе обратную дорогу в его сознании. Когда попытки венчались успехом, наступала небывалая ясность мысли, тут же сминаемая стремлением тела во что бы то ни стало выжить, вновь бросая в пучину безумия. Но за такие, пусть и краткие мгновения, мозг успевал-таки обработать события творящегося на площади кровавого аттракциона невиданной жадности вечно голодных Крыс.

Ощущение царапающих лапок сменяется болью от первого укуса, за которым следуют всё новые и новые. Тело корчится, бьётся в конвульсиях, судорогах, а душа… Она, отданная Пределу, плавится от нового ощущения — чувства обретения собственной завершённости, единой целостности.

Душу наполняет Сила.

Сила, выплёскивающаяся в округу ошмётками тварей, ещё миг назад так радостно терзавших тело, жадно рвавших плоть Дикаста. Теперь она, плоть, зарастала на глазах, так быстро, что внутренности парня истязала совсем другая боль.

Голод.

Дикаст хотел жрать так, как никогда прежде. И он не устоял, поддался одному из семи грехов — чревоугодию — сорвал с себя первую попавшуюся из ещё живых тварей и впился в её стальную шкуру зубами, ломая их и чувствуя, как они тут же отрастают вновь, становясь с каждым разом всё крепче и крепче. И острее!

Но этого было мало, чтобы утолить настолько дьявольский голод. Ничтожно мало!

Теперь уже не Звери охотились на него. Он сам стал для них карой, стал настоящим Крысоловом!

На самом деле тварей из порталов выпало не так и много, как показалось в самом начале мозгу, поражённому стрессом от царящей вокруг паники. В большей степени суматохе и неразберихе поспособствовали сами люди, которые вполне могли бы дать отпор с гораздо меньшими потерями, если бы выступили единой силой, встретив опасность, как подобает будущим Воинам Предела. Но внезапность события, резкий переход от радостной атмосферы праздника к началу смертельного Испытания, сыграли свою главную и неповторимую роль.

Медленно и поначалу сильно хромая, Дикаст, ведомый голодом, продвигался в сторону одного из порталов, откуда ещё продолжали обильным потоком падать твари.