Грецкий орешек

О, и она объясняет. Да так, что у меня в голове всё переворачивается, а на плечи ложится такой груз, что аж тошно становится.

Долбаная Алинка. Никто кроме нее не мог бы переписываться за меня с Натали. Я же давал Вяземцевой телефон в тот день — ей нужно было с братом связаться, с матерью, какие-то вопросы решить. И она решила. Только вотмои . Прочитала переписку, увидела, что мы с Наташей обсуждаем встречу, и... всё. Написала от моего имени. Что я передумал. Что у меня вообще-то девушка есть, а я не из тех, кто изменяет. Поэтому встретиться было бы неправильно.

Я стону или реву в голос, хватаясь за голову, когда слышу, что фактически от моего имени Натали разве что на хер не послали. Вяземцева же напиздела, что я уже в отношениях — типа это мои слова. А потом я только неосознанно подтвердил всё, начав с этой дурой встречаться спустя несколько дней. Решил поиграть в благородство.

Я хожу по комнате и причитаю«пиздец» бесконечное количество раз. Тру лицо руками, сжимаю пальцами переносицу, пытаюсь унять эту дикую головную боль, которая взорвалась где-то в висках. У меня, блять, мир только что разрушился. Целая Вселенная! Вижу, что к Иволгиной тоже медленно приходит осознание произошедшего, но она держится в этом вопросе более спокойно и отстраненно. Или делает вид — хер её поймешь.

У меня тупо забрали то, о чём я мечтал и грезил ночами. То, что было в шаге от исполнения. Причём я сам к этому приложил руки. Помог не тому человеку. Пустил в свою жизнь ту, кого не следовало.

В груди такой водоворот дерьма, что мне физически больно. Сердце не просто колотится — оно мечется, как зверёк в клетке, пытаясь вырваться. Я чувствую, как всё внутри переворачивается. Вот почему Иволгина со мной себя так вела поледнее время. И вот почему я оказался у неё в ЧС тогда. А я же ещё в настоящее время подвалил к ней с намёками на секс, вечно выёбывался... представляю, какие мысли крутились у девчонки в голове, когда она меня снова увидела. Она думала, что я тот же мудак, который её кинул. Что я играю с ней.

— Мирослав, успокойся...

— Успокоиться? — эхом повторяю я, останавливаясь чуть ближе к ней, и она от этого жеста дёргается. Плечи напрягаются, пальцы сжимают подлокотники. — Ты, блять, понимаешь, что у менятебя отобрали? Что ты бы тоже стопроцентно вышла замуж, но уже за меня? Давным-давно причем. И никакого развода бы не предвиделось. Да у нас уже могли быть...

— Стоп! — нервно выдает Иволгина, а потом истерически смеётся после секундного колебания. — Не сходи с ума, Горин. Ты делаешь из мухи слона и перебарщиваешь в фантазиях. Ну было и было. Честно, я тоже немного в шоке от такой подставы в прошлом. Но чего воду мутить? Разобрались — и ладно. Да даже если бы у нас тогда с тобой что-то завязалось, мы бы уже тысячу раз разошлись.

Это она себя убеждает или меня? Я смотрю на неё и не верю ни одному слову.

— Ошибаешься, Наташ, — еле слышно шепчу я, не двигаясь с места. — Тебя бы я не упустил.

Молчим какое-то время. Тишина густая, вязкая. Наташка лишь слегка снисходительно качает головой — мол, мальчик, что ты выдумываешь.

— Последний вопрос, — говорю я, и девушка снова поднимает голову. Не могу не отметить на её лице ту же эмоцию, которая гложет и меня. Разочарование. Что всё вышло так. Неправильно.

Молчит и ждёт, пока я что-то скажу.

— Ты замуж выскочила настолько быстро из-за меня, да? Ну, в плане, что я, типа, по твоему мнению, нагондонил и свалил в Канаду с другой?

Думаю, что она уж здесь точно начнёт изворачиваться, говорить, что я много о себе возомнил. Но она лишь пожимает плечами и тихо говорит:

— Отчасти.

Меня сейчас вывернет наизнанку. Перебор с откровенностью на сегодня. Кажется, я просто больше не выдержу. Рвотный позыв подкатывает к горлу, я сглатываю, сжимаю челюсть.

— Так, я сваливаю, иначе ебнусь окончательно. Мне надо всё это переварить. Ещё поговорим обязательно, но позже.

Мне ничего не говорят в ответ. Ни звука. Я молча выхожу из квартиры, машинально напоминаю Иволгиной закрыть входную дверь. Голос у меня чужой, безжизненный. Спускаюсь по лестнице — ступенька за ступенькой, держась за перила, потому что ноги не слушаются.

На улице жара всё так же давит, но я её не чувствую. Сажусь в машину, завожу двигатель — и просто сижу. Смотрю на подъезд, на её окна.

Не могу ехать. Руки лежат на руле, лоб упирается в его верхнюю часть. В голове — каша из обрывков: её голос, её глаза, слово «отчасти». Долбаная дура Алинка, которую я, так легко пустил в свою жизнь. Долбаный я, который не проверил, не переспросил, не настоял на личном разговоре с Натали в тот день.

А ведь всё могло быть иначе.

Мне хочется завыть. Разбить что-нибудь.

Я ещё какое-то время стою на парковке, слушаю стрекот насекомых. Потом все-таки уезжаю.

Дома принимаю душ, долго стою под прохладной водой, пытаясь смыть с себя этот вечер. Не получается. Позже на кухне с кружкой воды, смотрю в стену и перебираю в голове все наши с Натали пересечение за последние полтора месяца.

Теперь многое становится понятным. Её неприязнь ко мне. Она защищалась, сгорала от обиды. А я думал, что она просто сукой была и ей же и осталась.

Как же мы оба ошибались…