Страница 35 из 44
— Спасибо, — пробормотала я и откусила тёплое хрустящее тесто, щедро обсыпанное корицей и сахаром. Я тут же почувствовала сливки у себя на носу и стёрла их.
Итан замер и, вместо того, чтобы есть, уставился на мои губы.
Боже, если он будет продолжать так на меня смотреть, я не смогу проглотить ни кусочка.
— Хочешь, чтобы я подавилась? — усмехнулась я.
— У тебя тут... — он показал на уголок своей губы, и я снова вспомнила вчерашний поцелуй, не сразу понимая, что он говорит мне, что я испачкалась.
Я — наверняка нелепо — высунула язык и попыталась слизать сливки с губы.
В романтических фильмах в этот момент парень нежно стёр бы крем. Но, наверное, я выгляжу сейчас как голодный Канноли, который откусит палец, если прикоснуться к его еде, поэтому Итан вряд ли решится провернуть такой трюк.
Только я подумала об этом, как он шагнул ко мне почти вплотную и поднял руку. Его большой палец коснулся моих губ, стирая крем. Кожа под его прикосновением загорелась, а губы непроизвольно приоткрылись.
Итан не отрывал от меня взгляда. А потом, всё так же глядя мне прямо в глаза, сделал то, от чего у меня перехватило дыхание — медленно поднес свой палец к губам и слизал взбитые сливки.
Мы брели плечом к плечу, уходя всё дальше от центральной площади ярмарки и шума толпы. Я искоса смотрела на Итана. Вчерашний поцелуй в темном переулке был смесью из паники, адреналина и страха перед Вэнсом. Но сейчас, глядя на его спокойный профиль в мягком свете гирлянд, мне хотелось того же. От этой мысли стало так страшно и одновременно легко, что я не могла не подумать — желает ли он того же?
Мы свернули в совсем тихий, почти безлюдный переулок с единственной яркой витриной старого антикварного магазина. Она отбрасывала на заснеженный тротуар и наши лица золотистый свет. Внутри скрывался механический городок, припорошенный искусственным снегом.
Это была настоящая живая сказка: крошечные фонарщики на лестницах зажигали газовые рожки, игрушечный поезд с пыхтением мчался по кругу, ныряя в тоннели, а на импровизированном озере кружились фигуристы.
Мы замерли, разглядывая этот крошечный идеальный мир.
В самом центре стояла музыкальная шкатулка с балериной. Под тихую, едва уловимую сквозь толстое стекло мелодию она вращалась на одной ножке. Выполняла ровно то, что должна, в своей красивой тюрьме. Там, где ей было предначертано родиться и умереть.
Я вздрогнула, осознавая, что думаю совсем не об игрушечной балерине, и, неожиданно для себя, озвучила свои страхи вслух:
— Эта балерина прикована к одному месту. Она кружится, ей все хлопают, но она никогда не увидит ничего, кроме этой витрины.
Итан потянул меня за руку и развернул к себе. Я ожидала, что он посмеётся или переведёт всё в шутку, но он пугающе точно понял, что именно я имею в виду.
— Ты не в шкатулке, Хлоя. И ты ничего никому не должна. Я буду напоминать тебе об этом столько, сколько нужно.
Он взял мою вторую руку, а я не могла поверить в реальность происходящего. Ещё две недели назад для меня было пыткой даже заговорить с Итаном, а сейчас не могу представить, как обойтись без него.
Итан словно прочёл мои мысли и медленно наклонился ко мне, давая шанс отстраниться. Его губы коснулись моих — так нежно, будто я была той самой фарфоровой балериной, которой могло навредить любое неосторожное движение. Я прижалась к нему, отвечая на поцелуй, и всё вокруг перестало существовать. Осталось только тепло его пальцев на моей щеке, запах мороза и тихий перезвон механической мелодии.
— Они целуются! Фу-у-у! — раздался вдруг звонкий детский крик, сопровождаемый топотом и заливистым смехом.
Итан поцеловал меня ещё раз и нехотя отстранился. Он тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в мой лоб, и на его губах появилась чуть смущенная улыбка. Я скользнула взглядом по стеклу антикварной лавки, и Итан обнял меня сзади.
По ту сторону витрины механический городок продолжал жить своей жизнью. Фарфоровая балерина всё так же бесконечно вращалась на своей ножке в самом центре. Но наши с Итаном тёмные силуэты, слившиеся в один, полностью накрыли её хрупкую фигурку, словно укрывая от всего остального мира. Глядя на нас в отражении, я вдруг с кристальной ясностью поняла: в своей воображаемой шкатулке я уже не одна.
И даже если я не смогу уехать в Нью-Йорк, даже если наши с Итаном пути разойдутся, одно я знала точно — я больше никогда не буду кружиться в одиночестве.