Страница 36 из 48
XVII
Сдвижная покатость крыши с западной стороны была убрана, образуя род балкона. В качалке сидела молодая женщина, на парапете, устланном коврами, прилёг Лин-Чи. Чай, по-китайски заваренный прямо в чашках, стыл на треножных миниатюрных столиках. Стыл и курился дурманящим сильным запахом зелёных чайных листьев.
Заходило солнце, и над огромным местом, занятым старыми, причудливыми крышами китайских построек, нависла сторожная тишина. Было похоже, словно бы это не лагерь хунхузов, а монастырь, и все обитатели его молятся перед кончиной дня — торжественно и безмолвно.
По-видимому, продолжая начатое раньше, Лин-Чи негромко говорил:
— Да, я был уверен, что из этого ничего не выйдет. Пылкие головы на то и созданы пылкими, чтобы до времени терять их. А заря далеко…
Он замолчал и задумался. Женщина медленно покачивалась, вряд ли слыша слов атамана. У неё была наружность из тех, которые надолго остаются в памяти даже после мимолётной встречи. В частности, ничего особенного и ни одной черты лица строго правильной. Но в общем — характерный профиль, резко намеченный, словно бы всегда неподатливый, всегда готовый дать отпор. И, как это постоянно бывает в женских лицах, останавливающих на себе внимание, впечатление красоты создавали глаза — большие синие глаза.
Пусть у женщины будут идеально правильны все черты, пусть будет лучезарный цвет лица, но если глаза недостаточно велики, если они не выразительны, если ими, как сиянием души, не озарена вся фигура женщины — её не назовут красивой. И наоборот: черты, созданные Богом кое-как, плохо подобранные, будто выхваченные наспех из разных рас и разных стилей, черты с явными изъянами, но освещённые красивыми глазами, производят неотразимое впечатление. Княжна Марья Волконская, так изумительно созданная Львом Толстым, могла казаться красавицей, имея старое, почти уродливое лицо, в пятнах, с дряблой кожей, в веснушках. Женщина, сидевшая на балконе, была отнюдь не урод, а огромные, синие, тревожные глаза делали её красавицей.
Лин-Чи задумчиво говорил:
— Конечно, я не пойду на поклон в Порт-Артур. Что я лишусь дружбы русских — конечно, плохо. Но если бы мне предложили на выбор: вернуть жизнь Ланжентуну или потерять покровительство Порт‑Артура — я, конечно, выбрал бы Ланжентуна. Таких помощников ничем не заменишь… Ты, Клара, кажется, меня не слушаешь?
Встряхнувши зябко плечами, она ответила:
— Нет, я слышала, только думала о другом… Ты говоришь о Ланжентуне.
— Да, это пылкая голова. Весть о его смерти поразила всех нас.
— Тебе известны подробности?
— Нет, но их легко восстановить. Попался с моими бумагами, неосторожно обронил лишнее слово — и отрубили голову. Без суда…
— Если ты знал, что он неосторожен, не нужно было посылать его в такое опасное место, — равнодушно проговорила молодая женщина и добавила громко: — Заху! Подай горячего чаю.
Вошёл мальчик-слуга и обменял чашки.
— Но как я отомщу за Ланжентуна! — выразительно проговорил Лин‑Чи. — Как отомщу!
— Ты так часто говоришь о мести, что это перестаёт казаться страшным, — протянула недовольным тоном Клара.
Полковник пристально посмотрел ей в лицо и ответил тихо:
— Месть — мечта. Чтобы наши мучители со временем в свою очередь помучились — нужно сделать китайский народ более счастливым. Это будет высшей местью нашей.
— Но нужно же достигать. Нельзя только желать, говорить и мечтать.
— Ты строга сегодня.
— Зато вы все стали к себе чересчур снисходительны.
Лин-Чи хотел что-то возразить, но сдержался и промолчал. Она тоже молчала долгое время, а затем сказала с ноткой раздражения:
— Месть, месть!.. Бесправный народ!.. Мучители и мученики!.. Сегодня ложка крови, завтра ложка… Одного вы растерзали, другого — растерзали в застенке… Что же это такое? Ведь это колесо вертится в Китае сотни лет. Неужели все вы такие жалкие, что можете лишь мечтать, а не способны сделать что-либо крупное?.. Скучно это, Лин…
— Но ведь тебе известен всякий мой шаг, ты знаешь, чего я хочу и что делаю. Если не хорошо — научи.
— Я — научи?! Ха, ха, ха! — Смех её пронёсся обидно и больно.
Лин-Чи вскочил с парапета и сказал, меняясь в лице:
— Не смейся, Клара. Я не заслужил этого. Если я не силён, если переоценил свои способности, то ты же знаешь, что в любой момент я готов отдать жизнь начатому мною делу. Разве это заслуживает смеха?
— Кажется, ты обращаешься к моей жалости? — спросила она по-прежнему насмешливо.
— Нет, к справедливости, — ответил он резко и пошёл с балкона.
Клара даже не повернула головы ему вслед. Губы её были сурово сжаты, огромные глаза смотрели строго в темнеющую даль, отчего казались не синими, а черными. Но мало-помалу строгость уступала место какому-то другому чувству, явившемуся с другими мыслями. Резкость профиля и суровость сжатых губ таяли вместе с дневным светом, и лицо становилось женственнее, мягче. Если за полчаса раньше казалось, что эта женщина могла бы без дрожи подписать любой смертный приговор, то теперь было ясно, что и ласка её способна скрасить жизнь, вернуть к жизни — стоила жизни.
Смерклось. Где-то призывно и жалобно прокричала полевая курица. На одном из бесчисленных двориков лагеря заворошились, зашумели и стихли люди.
— Лин, — тихо позвала женщина. — Лин! Иди ко мне… Лин!..
Он не отзывался, и вскоре его громкий, резкий голос пронёсся внизу. Она улыбнулась, успокоенная. Страшны и убивают нашу совесть молчаливые страдания ближнего от нанесённой нами обиды. Но если распоряжается, кричит, подаёт признаки жизни — корящая нас совесть и жалость смолкают. Значит, всё отлично, значит, обида не так уж велика.
На многочисленных двориках скученного и тесного хунхузского городка затоптались. Поднялся шум, крики. Выводили лошадей.
— Прощай, Клара, — сказал Лин-Чи, появляясь на балконе.
— Ты уезжаешь? Надолго?
— Нет, вероятно, лишь на несколько дней.
— И это секрет — куда?
— Не секрет, но такое неприятное и… и пустое дело, что лучше я расскажу о нём после.
— Ну, прощай, мой Лин.
Она встала, потянулась кверху — к его голове, закинула руки ему за шею и прижалась. Так они простояли несколько минут.
— Не сердись на меня, Лин, - тихо сказала она.
— Ты соскучилась здесь, Клара, — проговорил он серьёзно. — Я вижу — тебе скучно.
— Нет, это не потому.