Страница 24 из 48
XI
Сначала сидели в фанзе и разговор был чересчур официален, точно бы каждое слово подчеркивало, что между офицерами и этим объевропеевшимся китайцем нет и не может быть возможности сближения. Затем Лин-Чи захотел посмотреть, как расположились его хунхузы, приехавшие в качестве конвоя. Погожев из учтивости сопровождал атамана. Они вышли со двора молча. В китайских фанзах не светилось ни одного огня, и лишь луна призрачно озаряла тихую деревню.
Лин-Чи сказал задумчиво и, как показалось Погожеву, скорбно:
— Вы думаете, они спят? Боже сохрани. Матери телами своими прикрыли ребят, отцы чутко прислушиваются. За каждой дверью страх. Подумайте только: предводитель хунхузов приехал к русскому начальнику! Совещаются!.. О чем совещаются? Что доброго может ждать несчастный китаец от совещания хунхуза и иноземного начальника?.. Запрятали добро свое и девушек — ждут, трепещут… Несчастный народ!
Штабс-ротмистр всматривался в лицо атамана. Оно казалось бесстрастным и холодным, но, должно быть, это луна обманывала.
— Что это вам вздумалось? — спросил Андрей Яковлевич.
— Так.
Когда проходили мимо последних фанз, Лин-Чи приостановился и проговорил:
— Вы, вероятно, удивились моему беспричинному приезду. Но я не хотел говорить в присутствии ваших офицеров. Цель моего посещения — передать вам вот эту бумагу и столковаться по поводу того, что в ней сказано. Вы сами, если нужно, посвятите своих подчиненных.
— Какая бумага? — с удивлением спросил Погожев.
— От вашего начальника, если не ошибаюсь.
Лин-Чи назвал фамилию очень популярного в Маньчжурии молодого офицера Генерального штаба, управлявшего на Ялу нашими концессиями и энергично распространявшего русское влияние и в чиновничьих сферах, и в населении края. Здесь же, прислонившись к забору, при свете луны и электрического фонарика Лин-Чи, штабс-ротмистр пробежал бумагу. По форме это было не предписание, а частное письмо, интимное, написанное товарищески. Писавшего Погожев знал лично, встречался с ним, симпатизировал, даже восторгался порой его кипучей деятельностью.
— Я не понимаю, каким же образом мы с вами можем сообща действовать? — спросил Андрей Яковлевич, окончив чтение и спрятав письмо.
— Официально мы, конечно, не имеем возможности соединиться, — ответил Лин-Чи. — Но нужно поставить дело так, чтобы было понятно без слов. Ваш начальник хочет, чего бы это ни стоило, выжить из Фын-Хуан-Чена нынешнего даотая. Приверженец японцев, он делает русским много неприятностей, и из-за каждого пустяка поднимаются громкие истории. Нужно вопрос поставить ребром. Вы обострите с ним отношения, я со своей стороны пригрожу. Я знаю этого генерала давно. Он мой сверстник. Только я получил воспитание в Лондоне и Петербурге, а он в Токио, в японской военной школе. С ним трудно сладить.
— Гм… Это щекотливая миссия.
— Как сказать… Да, конечно. Но щекотливая она больше для него, чем для вас. На вашей стороне сила. Ваш начальник лишь не хочет широкой огласки. Русские вообще боятся и придают чрезмерное значение тому печатному шуму, какой неизбежно и постоянно поднимается в заграничной прессе. Даотай это отлично понимает. Поэтому он неуступчив, заносчив. Однако, если вы и я ничего не сможем с ним поделать, то у вашего начальника есть иной план. Уж тот-то воздействует! — Лин-Чи коротко и жутко засмеялся.
Хотя Погожев не знал, какой это «иной план», но по смеху атамана догадался, что даотаю придется, пожалуй, плохо.
Тотчас за крайними фанзами, не расседлывая лошадей, остановились хунхузы Лин-Чи. Их было не больше пятидесяти, и штабс-ротмистр признал в них тех же красных всадников, которых он встретил на дороге.
— Обострить отношения! — думал он, идя рядом с гостем. — Что это значит — «обострить отношения»? Никаких отношений у меня с даотаем не существует — что же я обострю? Дом ему поджечь, что ли? Или жену увезти, натравить на него солдат? Черт знает, что за поручение!
Крайний хунхуз что‑то крикнул гортанно и громко, вероятно «Смирно!». Сидевшие и лежавшие вскочили на ноги. Лин-Чи наклонился, посмотрел, что едят кони, и вдруг загремел на своих людей бешеным голосом. Погожев знал язык, но атаман с такой быстротой и свирепостью выбрасывал слова, что Андрей Яковлевич понимал лишь общий смысл. Лин-Чи ругался и страшно грозил за потраву. Дело в том, что хунхузы нарезали для лошадей не травы, а чумизы с посева.
— Знайте, в следующий раз виновные будут мною выгнаны со службы без жалованья, — несколько остывши, закончил атаман. — Старший! Разбуди немедленно старшину деревни и позови ко мне. Я ему заплачу за потраву и вычту из вашего содержания.
Погожев с изумлением следил за этой сценой и думал:
— В чем дело? Рисуется он передо мной или бьет на популярность среди сельчан?
Когда шли обратно к биваку сотни, Лин‑Чи тихо, но горячо говорил:
— Я понимаю, если бы была нужда. А то травы кругом сколько угодно. Они портят посевы только потому, что густую и пышную чумизу, конечно, легко нарезать. И ведь какие мерзавцы! Еще вчера сами были такими же хлебопашцами, дрожали над добром… Вот оно — воспитание народа. С одной стороны — чиновники, с другой — хунхузы. И те, и другие одинаково жадны и бесчеловечны. От верхов и до вот этих смердов никто не уверен в неприкосновенности своего добра и уж, конечно, не щадит добра чужого. Право собственности попирается — это всосано в быт веками! Что с ними сделаешь? Как переиначить это?
Лин-Чи так разволновался, что не захотел оставаться ужинать и, дав старшине деньги за потраву, уехал.
— Я к вам приду завтра, — сказал Погожев на прощанье.
— Очень рад, но… — китаец замялся. — Не знаю, будет ли это удобно. Если дойдет до даотая, игра раньше времени откроется.
— Но вы же решились ко мне приехать?
— И другое дело. Я принял меры.
— Нам нужно встретиться и обсудить.
— Вы приезжайте завтра днем на тот перевал, куда вы ездите обычно. Там увидимся.
Андрею Яковлевичу эта осторожность Лин-Чи не понравилась. Он хотел побывать в таинственной котловине, в глубине души он не переставал думать о прекрасной незнакомке, командовавшей красными всадниками. Поэтому он сказал простодушно:
— Признаюсь вам, я очень хотел бы побывать у вас.
— Как знаете, — ответил хунхуз. — Лично для меня это честь и больше удовольствия… Как знаете, — и крепко пожал руку офицеру.