Страница 16 из 48
VIII
В полном молчании Погожев и адъютант генерала расставили вокруг фанзы поручика Золотницкого караул и, позвонив, адъютант отчеканил:
— По приказанию его превосходительства, извольте открыть.
Тринклер стоял здесь же. Погожев нервничал. Из-за двери заговорил было бойка, но тотчас же звякнула задвижка, и на пороге при свете лампы вырисовалась высокая статная фигура Золотницкого.
— Пожалуйте. Что случилось? — сказал он, всматриваясь в темноту.
Первым вошёл адъютант, за ним — штабс-ротмистр и американец. Сзади виднелись ещё люди. Золотницкий побледнел; красивые небольшие усики слабо дёрнулись — он растерялся.
— Я… Я не понимаю… Что вам угодно?
— Генерал приказал вас арестовать и освободить немедленно ту даму, которая у вас находится, — салютуя шпорами, проговорил адъютант. — Эй, там… войдите. Поставить караул у этих дверей… Извольте, поручик, показать вашу квартиру.
Вышло так, что Золотницкий не указывал, а шёл сзади всех, всё такой же бледный и растерянный. Вероятно, для большей значительности, чтобы подчеркнуть серьёзность события, адъютант бросил на ходу:
— Пожалуйста, не пытайтесь бежать. Дом оцеплен взводом солдат, которым отдано приказание стрелять.
В столовой, без кителя, в расстёгнутой рубашке, сидел толстый большой человек. Возле него на столе была бутылка шампанского и большой чайный стакан. И адъютант, и Погожев его сразу узнали.
— По приказанию его превосходительства, я должен арестовать вас, господин подполковник, — щёлкая шпорами, сказал адъютант.
— Арестовать?! — спросил тот сипло и засмеялся.
Вошедшие поняли, что подполковник пьян и вряд ли осознаёт значение слова «арестовать». Осмотрели ещё две комнаты — гостиную и совершенно пустую, должно быть, гимнастическую, потому что у стены лежали гири и штанги. В кабинет дверь была закрыта.
— Откройте, — сказал адъютант.
— У меня нет ключа, она закрыта изнутри, — ответил Золотницкий, волнение которого возрастало.
— А другой ход туда есть?
— Да, из гостиной.
Пошли в гостиную, но и там дверь оказалась запертой на ключ.
— Но ведь я велю сломать, — начальнически возвысил голос адъютант.
Золотницкий пожал плечами. Лицо его так побелело, что казалось, будто он сию минуту лишится чувств.
— Могу одно сказать, — проговорил он дрожащим, срывающимся голосом, — то, что вы делаете, нечестно по отношению к известной вам женщине… и я не заслужил этого…
— Потрудитесь, поручик Золотницкий, осторожнее выбирать выражения, — тихо, но чётко и внушительно сказал адъютант. — Я исполняю приказание. Здесь может быть речь только о правосудии, а не о честности… Эй, ломай двери!
Четыре приклада с силой треснули в толстую филёнку. Одна доска выскочила; унтер-офицер просунул руку и повернул ключ. Кабинет оказался пуст. На диване уже не одна, а две подушки, и беспорядок больший, чем раньше, но женщины не было.
— Что за фокусы! — произнёс Погожев изумлённо. — Куда же она могла деться?
— Потрудитесь сказать, куда вы её спрятали? — строго проговорил адъютант.
Золотницкий и не подумал. Опершись спиной о косяк двери, он стоял всё такой же бледный, но словно бы успокоившийся, застывший.
Открыл секрет Тринклер. На стенах висели два ковра, и один из них скрывал дверь. Её сломали.
— Оставайтесь здесь, — приказал адъютант солдатам и, взяв со стола лампу, первый вошёл в спальню.
Под потолком висел голубой фонарик, а потому вся комната тонула в голубом полумраке. У Тринклера лицо было неподвижное, сухое, и лишь в глазах вспыхивал мрачный огонёк. Он молча шагнул к кровати, дёрнул край широкого покрывала и, застонав, в ужасе отшатнулся. Тихонько приблизившись, адъютант и Погожев заглянули не без любопытства. Всё было смято, скомкано. Подушки, простыни, лёгкое шёлковое одеяло образовали груду, под нею же кто-то лежал, притаясь.
— О, негодяй! Негодяй! — шептал американец, закрыв руками лицо. Плечи его тряслись.
Погожев и адъютант не смотрели друг на друга и чувствовали такую гнетущую неловкость, словно бы и они были участниками совершённой в этой спальне гнусности.
— Какая подлость! — думал штабс-ротмистр с омерзением. — Украсть женщину только для того, чтобы надругаться! Чёрт знает! Павиан, настоящий павиан!
Вдруг Золотницкий, точно осенённый какой-то внезапной мыслью, шагнул вперёд, заслонил собою проём и быстрой скороговоркой, глотая слова, проговорил:
— Господа, это не она! Клянусь вам! Мистер Тринклер, я даю честное слово — это не ваша жена!
Он покраснел, глаза горели.
— Мерзавец! Подлец! — шипящим, злым голосом кинул поручику американец и хотел отстранить его рукой. Если бы глаза имели способность убивать, то, конечно, Золотницкий лежал бы трупом. Но они лишь презирали, а поручик в эту минуту вряд ли был способен разбираться в психологических тонкостях. Он крепко стоял у кровати, бормотал что-то и не пускал Тринклера. Между ними завязалась борьба. Золотницкий, как более сильный, отбросил американца к противоположной стене и ещё раз прокричал:
— Клянусь вам, господа! Даю честное слово офицера!
— Извольте отойти в сторону! Я прикажу связать вас, поручик Золотницкий, — жёстко сказал адъютант.
Теперь уже поручик, как раньше Тринклер, закрыл лицо руками и затрясся. Американец решительным жестом рванул одну подушку, другую, потом простыни, одеяло, ещё подушку. Сначала показалась стройная нога, а в дальнейшем обнаружилась вся фигурка, сжавшаяся в комочек и потому казавшаяся маленькой и жалкой. Целый поток шелковистых, мягких, белокурых волос облил плечи, голову, грудь — скрыл до ног.
Тринклер осторожно, как больному ребёнку, приподнял ей голову и, заглянув в лицо, дико крикнул:
— Боже мой! Госпожа Пиргель!
Она, по-видимому, не сознавала, что с нею делают, чего хотят. В страхе и стыде она билась, дрожала всем телом, стараясь ускользнуть в отдалённый угол постели. Тринклер же и адъютант с Погожевым стояли, как истуканы, не найдясь даже настолько, чтобы прикрыть обнажённую Берту Людвиговну.
Потихоньку, будто из комнаты умирающего, они вышли в кабинет. Адъютант взглянул на штабс-ротмистра, тот — на американца, и все трое беззвучно захохотали. В смехе не было ни задора, ни веселости, ни наглого бесстыдства — он прошуршал жалко, смущённо, растерянно. Так бессмысленная улыбка кривит лицо человека, внезапно получившего позорную пощёчину.
Вошел Золотницкий, строгий, серьёзный. Не глядя на офицеров и американца, он произнёс сухо: