Страница 58 из 73
Я видел, как дрогнуло его лицо. Сперва Антиох Дмитриевич хотел возмутиться. В его темных глазах мелькнула тень обиды — может быть, он хотел даже дерзко спросить, за что я его изгоняю из столицы в эту глушь. Вот только я не изгонял его. Я железной рукой утверждал род Кантемиров в их старых, законных владениях. Его отец, мой тесть, который так и не дождался нашей свадьбы, скончавшись еще до того момента, как я появился в этом времени, был полновластным государем в Молдавии. Пришло время возвращать свое.
Поняв это, князь мгновенно преобразился.
— Я сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, Ваше Императорское Величество, — быстро сориентировавшись, твердо ответил он, отвесив короткий, но исполненный глубокого достоинства поклон.
— Уж постарайся. И, как ты сам прекрасно понимаешь, живые деньги тебе нужны будут там, на месте, — веско произнес я. — Я отдам тебе даже Василия Ивановича Суворова. А ты должен осознавать, что этот человек для меня крайне важен.
Дело было даже не в том, что русская армия сейчас остро нуждалась в опытном пополнении. Я твердо, до циничной жестокости, считал: любой народ вправе получить независимость или хотя бы автономию только в одном случае — если он сам, с оружием в руках, проливает за нее кровь. А не приходит на всё готовенькое, выжидая, когда поля сражений будут досыта политы алой кровью русского солдата.
Мне жизненно необходимо было создать прецедент. Яркий образец того, как можно и нужно сотрудничать с Российской империей. Сербы, болгары, греки — все они должны усвоить одну непреложную истину: Россия поможет им сбросить цепи. Но лишь в том случае, если они сами этого захотят, восстанут и безоговорочно примут наши условия. Нет? Тогда пусть гниют под турецким гнетом и дальше. Тратить на них русские жизни ради эфемерного балканского братства я не собирался.
Я слишком хорошо, до боли в висках, помнил из прошлой жизни, какой гноящейся занозой в теле Империи стала Польша. Именно от нее, а даже не от Украины, исходила впоследствии основная агрессия и та разрушительная зараза вольнодумства, которая расползалась по всей огромной державе. Да, были в моем будущем и марксистские кружки, но если говорить именно о националистическом сепаратизме, то главным рассадником в этом отношении всегда оставался польский регион.
Я категорически не собирался присоединять к России ни Сербию, ни тем более далекую Грецию или Валахию, хотя некоторые земли от нее заберу. Моим условием было бы заключение строжайшего, нерушимого на все времена союза — конфедерации этих государств с четким, выверенным определением границ, чтобы они в будущем не перегрызли друг другу глотки. По сути, это должна была быть лояльная буферная зона по отношению к России.
Я еще не до конца понял, что делать с Болгарией… Там существовали свои геополитические заморочки, жестко завязанные прежде всего на географию и близость к Проливам.
— Ступай, Антиох Дмитриевич, — я устало прикрыл глаза. — И готовься. Выезжать нужно срочно, как только соберешь обоз. Распоряжение Суворову о прибытии в Киев я уже отдал. Препятствий по твоему проезду через польские южные земли не возникнет никаких. Хотя, возможно, скрытный маршрут через Хаджибей — будущую Одессу — и юг России оказался бы надежнее.
Антиох Дмитриевич низко поклонился и, не сказать чтобы с веселым или радостным видом, покинул мой кабинет.
Впрочем, нужно признать честно: это была большая редкость, чтобы от меня выходили со счастливыми лицами. Уж такова специфика абсолютной власти. Если я вызываю к себе, это будет либо тяжелейшее назначение, ломающее привычную жизнь, либо жестокая выволочка. Крайне редко — скупая похвала, которая тут же будет сопровождаться новым, еще более изматывающим заданием.
Но такова уж государственная машина. Она не предполагает, чтобы я хоть кому-нибудь угождал. И какое же это спасение, что моя семья, пусть и не полностью, но хотя бы частично остается вне этих безжалостных жерновов, и хоть там еще есть место простым, теплым человеческим моментам.
Белград.
8 ноября 1726 года.
Переход к Белграду был быстрый, даже молниеносный. Сербы не поспевали за слаженным, натренированным, опытным во всем, что касается войны и рядом с ней, отрядом полковника Корнея Чеботаря.
А узнал бы он, что сразу по возвращению ему предстоит учеба при Генеральном штабе, на получение чина генерал-майора, так Чеботарь еще быстрее бежал бы и гнал своих людей, но только подальше от Петербурга, выгадывая еще хоть сколько времени перед этими муками учебы.
Он — вольная птица, привык к этому, что подчиняться нужно только здравому смыслу и общей линии войны с турками. Но в частности, большинство решений было за Корнеем. Ему даже сделали выбор, когда встал вопрос: идти или нет на соединение с сербами, а может и оставаться на перевалах до весны.
Но это хитрый выбор, с заведомо одним верным решением: идти к сербам. Иначе мороз… стояние почти без дела… Это куда как хуже славной драки и великих дел, участником которых Чеботарь прямо сейчас становится.
И вот сейчас густой, молочно-белый туман, ползущий от слияния Савы и Дуная, давал преимущество русским воинам, может даже и не лишним приставить эпитет «лучшим». Как можно тихо, хотя коням и скрипу телег особо не прикажешь, отряд подошел к столице Сербии.
Пока еще не столице, пока еще и не Сербии, но ситуация складывалась так, что за последние столетия сербский народ еще не был так близок к тому, чтобы вырваться из турецкого ига, как сейчас.
Туман еще скрывал черепичные крыши Белграда, не давая возможности рассмотреть из в подзорные трубы, когда Корней Чеботарь поднял над головой тяжелую кавалерийскую саблю.
Две с половиной тысячи русских солдат замерли в предрассветной мгле. Это был не просто передовой отряд, это был стальной таран, выкованный для одной-единственной цели — проломить османскую блокаду, захлестнувшую сербскую столицу, и не дать туркам закрепиться в городе.
Рядом с Корнеем, нервно поглаживая резную рукоять ятагана, стоял Милош Кобыличич — командир сербских гайдуков, чье имя уже успело стать легендой на Балканах. Его люди, черными тенями скрывающиеся за русскими шеренгами, ждали только одного: когда «московские братья» откроют им дорогу домой.
— Ну что, мой друг? Чем обернулось то, что мы ждали обозы? — не без ехидства и упрека спросил Корней Чеботарь.
— Без них нам пришлось бы даже и голодать, — парировал Кобыличич.