Страница 11 из 73
Глава 4
Неподалеку от Каттегата.
18 октября 1726 года.
Командующий всем русским флотом, Корнелиус Иванович Крюйс, стоял на высоком юте флагманского корабля, его суровое, обветренное лицо было сосредоточено. Ветер трепал седые волосы, а глаза, видевшие слишком много штормов и битв, внимательно следили за работой матросов и офицеров.
Ему было с чем сравнивать — и эта мысль была тяжелее, чем корабельные канаты. Он помнил совсем иные картины. Юношей, ещё до того, как его судьба привела в русскую службу, он сам был пиратом. Перед его внутренним взором проносились дни безжалостного разграбления торговых судов, безумный визг флейт и сабель, хаотичная, но смертоносная слаженность морских разбойников, каждый из которых знал свою хищную роль. Тот дикий, звериный порядок казался абсолютной противоположностью той строгой, отточенной дисциплине, что царила сейчас на палубе.
Крюйс стоял у истоков русского флота, и до сих пор помнил непередаваемую сложность первых лет. Собрать хотя бы одну профессиональную команду матросов и офицеров для первых русских кораблей казалось невозможным. Нехватка личного состава была катастрофической.
И как же эти люди, несомненно отважные, первые, поистине морские воины русского царя, отчаянно старались перекрыть отсутствие профессионализма яростной, граничащей с безрассудством и фанатизмом отвагой. Он видел, как они шли на верную смерть, просто чтобы доказать свою преданность, как учились на ошибках, оплаченных кровью.
Сейчас всё было иначе. Однако, был и период, совсем недавно, когда Крюйс наблюдал, как государь, словно уставший от собственной непоколебимой воли, охладел к своему «главному детищу жизни», как он когда-то называл флот. Корабли, гордо стоявшие на причалах, начинали гнить, их доски стонали под натиском времени и сырости. Новые верфи продолжали трудиться, но строительство шло вяло, без былого рвения, что царило ещё пятнадцать лет назад, когда корабелов было меньше, а опыта — и подавно. Тогда горели глаза, а после — лишь рутина, ленивая, обыденная, без огня и мотивации. Полтора года назад император резко вернул этот азарт.
Корнелиус, человек прагматичный и умудренный жестоким опытом, прекрасно понимал, что в России многое зависит от того, насколько пристально государь смотрит за теми или иными вещами. Если царское око было обращено на флот, то ни один чиновник, ни один подрядчик не посмеет с риском для собственной головы, или даже перспективой быть посаженным на кол, откровенно воровать, игнорировать свои обязанности или предаваться лености. Царский гнев был страшнее морской бури.
Но как только государь, казалось, потерял цель в жизни после победы над шведами, когда великая цель была достигнута, а новая ещё не обрела чётких очертаний, его стало чаще одолевать меланхолия. Император всё глубже погружался в запои, его пиры становились всё более безудержными, словно он пытался заглушить внутреннюю боль. Смерть собственного сына, Алексея, конечно же, глодала русского императора, истощая его изнутри. Он не был сложен из стали, как многие думали; под грозной внешностью скрывался человек, истерзанный потерями и бесконечной борьбой.
И вот, словно по наитию, произошло чудо, когда государь, как шептались во дворце, был исцелён Пресвятой Богородицей. В это Корнелиус Иванович, рациональный голландец, всё больше начинал верить, и даже раздумывал над тем, чтобы принять православие всей своей душой, ощущая некое высшее провидение. Это стало тем поворотным моментом, что дал новый, мощнейший толчок к развитию флота.
Такой, что даже старик Корнелиус Крюйс словно бы помолодел лет на тридцать, и с прежним юношеским азартом принялся за новое дело. Он нутром чувствовал, что вот оно, именно сейчас, в этот период, и есть то главное предназначение, ради которого Господь Бог направлял этого человека, и волей судьбы он оказался именно в России.
Никогда прежде не было такого мощного финансирования, никогда такого всеобъемлющего контроля. Впрочем, достаточно было лишь задать нужный вектор и создать соответствующее настроение для корабелов, чтобы они с утроенным азартом принялись выполнять все заказы. Конечно, оплата и договоры с корабельными верфями были продуманы с поразительной хитростью: самим подрядчикам было крайне выгодно строить корабли быстро и качественно, потому что государственная приёмка была беспощадна. Если корабль «завернут», то последствия будут крайне болезненными — и не только физически. Верфь могла полностью сменить руководство, и даже самых работников, лишив их куска хлеба и чести.
На самом деле, в Европе всё ещё считали, что России до сих пор не хватает корабельных дел мастеров, хорошего леса, других компетенций. И поэтому европейские инженеры и плотники рвались на работу в русские земли. Они ехали с огромным желанием и наивной верой, что заработают баснословные деньги, смогут достаточно скоро, может быть, лет через пять, вернуться к себе домой богатыми и соответственно уважаемыми людьми, не подозревая о всех суровых реалиях новой, стремительно строящейся империи.
На верфях же кипела работа, не прекращавшаяся ни на минуту. День и ночь, без устали, стучали молотки, заглушая прибоя. В воздухе висели крики корабельных мастеров, смешанные с забористой бранью, едким дымом вареных смазочных составов на основе смолы и раскаленным запахом железа. Казалось, сама земля стонала под этим нескончаемым натиском. Ночи на верфях были настолько светлы от бесчисленных костров и жаровен, что их пылающее освещение порой казалось ещё более ярким и пронзительным, чем скудный свет северного солнца. Тени плясали, выхватывая из темноты исполинские остовы строящихся кораблей, похожие на скелеты доисторических чудовищ, готовых восстать из небытия.
Конечно, разводить такие мощные костры в непосредственной близости от деревянных гигантов было смертельно опасно — одна искра могла обратить месяцы труда в огненный ад. Потому была принята строжайшая «Резолюция безопасного труда», свод правил, написанных кровью прежних ошибок. Любое, малейшее отступление от предписанного каралось немедленно и беспощадно. Штрафы были драконовскими, а для особо злостных нарушителей — показательное наказание, чтобы ни у кого не возникло даже мысли пренебречь безопасностью. Каждый взмах топора, каждый удар молота был под присмотром.