Страница 59 из 107
Глава 39. Разгром
Горский
Тишина в зале после моих слов становится тяжёлой. Трунин медленно тушит сигару в пепельнице, но его жирные пальцы слегка дрожат. Он не ожидал такого входа. Он ждал оправданий, защиты, может, даже гнева. Но не прямой атаки.
— Валерий Александрович, — начинает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём слышится предательская хрипота. — Мы собрались здесь, движимые беспокойством всего коллектива. Речь идёт о злоупотреблении служебным положением, о создании нездоровой, предвзятой атмосферы…
— Коллектив, — перебиваю я его, не повышая тона, — волнуют показатели, зарплата и карьерные перспективы. Всё остальное — шелуха для курилок. Но раз уж вы подняли вопрос этики в широком смысле, давайте начнём с её основы. С честности. С эффективности. С ответственности за доверенные ресурсы.
Я делаю лёгкий жест рукой Дмитрию, который стоит у стены. Он нажимает кнопку на пульте. На экране позади меня вспыхивает первый слайд. Диаграмма. Красная линия показателей департамента розничных продаж под управлением Трунина за последние три года неумолимо ползёт вниз, пересекаясь и уходя под зелёную линию средних по рынку.
— Прежде чем обсуждать гипотетические домыслы о чьём-то личном поведении, — говорю я, глядя не на Трунина, а на двух акционеров, — предлагаю обсудить конкретные, документально подтверждённые факты. Факты системной неэффективности и финансовых потерь в департаменте Анатолия Борисовича.
Трунин багровеет.
— Это что за провокация?! Мы здесь не для того, чтобы…
— Мы здесь именно для того, — обрываю я его. — Чтобы принимать решения в интересах банка. Или вы считаете, что многомиллионные убытки — это менее важно, чем сплетни о парковочном месте?
Юрист Трунина, человек в дорогом костюме, поднимает руку.
— Процедурный вопрос. Данные презентации не были предоставлены участникам заранее, что ставит под сомнение…
— Ставит под сомнение что? — поворачиваюсь я к нему. — Точность цифр? Их можно проверить в системе прямо сейчас. Или способность Анатолия Борисовича их оспорить? Он руководил этим департаментом. Эти цифры — результат его работы. Или его бездействия.
Я смотрю на акционеров. Старший из них, седой, с лицом, похожим на высохшее яблоко, щурится, вглядываясь в цифры на экране. Деньги — его единственный язык. И на этом языке я говорю сейчас очень убедительно.
Дмитрий переключает слайды. Появляются сканы документов — завышенные сметы на рекламные кампании, договоры с фирмами-однодневками на логистику, график срыва сроков поставок карт премиальным клиентам. Всё сухо, без эмоций. Только факты, даты, суммы. Убийственные.
Трунин пытается что-то сказать, бормочет про «объективные рыночные сложности», «реструктуризацию», но его голос тонет в гуле нарастающего возмущения акционеров. Они уже не смотрят на меня. Они смотрят на него. С холодным, деловым интересом хищников, почуявших слабость в своём же стаде.
— Коллеги, — говорю я, когда Дмитрий заканчивает. В зале снова тишина, но теперь она другого качества — напряжённая, заинтересованная. — Этические нормы нарушаются здесь. В этих документах. В этом пренебрежении к доверию акционеров и к труду рядовых сотрудников, которые вынуждены работать в системе, построенной на неэффективности и, простите, халтуре.
Я делаю паузу, давая словам осесть.
— Поэтому, в развитие сегодняшней повестки, я вношу на голосование предложение. Первое: немедленная ротация руководства департамента розничных продаж и назначение внешнего аудитора для полной проверки всех транзакций за последние три года. Второе: формирование комиссии по корпоративной этике, которая будет рассматривать не анонимные намёки, а реальные случаи, подобные этому.
Я кладу на стол распечатанный проект решения. Дмитрий уже разложил копии перед каждым.
Трунин вскакивает. Его лицо искажено злобой и паникой.
— Это месть! Это чистейшая вода месть за то, что я осмелился указать на твою связь с этой… с этой Корнеевой!
В зале замирают. Он перешёл черту. Грубо, по-хамски, отбросив все приличия. И это его последняя ошибка.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю с холодным, почти научным интересом, как на интересный образец корпоративного разложения.
— Анатолий Борисович, — говорю я тихо, но так, чтобы слышал каждый. — Ваше рвение в поисках личных компрометирующих подробностей в жизни других сотрудников действительно впечатляет. Жаль, что такое же рвение не было проявлено при проверке контрагентов. Например, фирмы «Северный логист», с которой ваш департамент заключил кабальный договор на доставку. Бенефициаром которой, как выяснилось, является ваш племянник. Это уже не этика, Анатолий Борисович. Это конфликт интересов. А это — статья.
Я не кричу. Я констатирую. И от этой констатации в зале становится тихо, как в склепе. Даже юрист Трунина бледнеет и отодвигает от себя блокнот. Акционеры смотрят на Трунина уже не с интересом, а с брезгливым отвращением.
Дело сделано. Он не просто проиграл. Он уничтожен. Не как соперник — как явление. Его репутации конец. Его влиянию — конец.
— Ставлю на голосование своё предложение, — говорю я, садясь, наконец, в кресло. Голос звучит устало, но твёрдо. — Кто «за»?
Рука Дмитрия поднимается первой. Потом — руки акционеров. Потом — остальных членов совета, которые минуту назад ещё смотрели на Трунина с сочувствием. Никто не хочет быть на стороне тонущего корабля, тем более такого грязного.
— «За» — единогласно, — объявляю я. — Решение принято. Анатолий Борисович, вы освобождены от участия в дальнейшей работе совета сегодня. Ваши полномочия в департаменте приостанавливаются до окончания аудита. Совет окончен.
Я не смотрю, как он, пошатываясь, выходит. Не смотрю на перешёптывающихся коллег. Я собираю бумаги. Моя задача выполнена. Не просто отбита атака. Враг разгромлен на его же территории и с использованием его же оружия — «этики».
Возвращаюсь в кабинет. Дмитрий следует за мной.
— Всё прошло по плану, — говорит он. В его голосе удовлетворение профессионала.
— Да, — отзываюсь я. — Спасибо. Оформи всё документально. И запускай процедуру аудита. Быстро и громко.
Он кивает и выходит. Я остаюсь один. Адреналин спадает, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в руках. Не от напряжения. От ярости, которую пришлось держать на таком коротком поводке.
Я смотрю на телефон, на котором только два номера.
Я нажимаю на вызов.
Она принимает звонок почти сразу.