Страница 48 из 55
Луна после поездки в стаю начала меняться. Нет, не расти — с этим как раз возникли проблемы. Но в поведении. Она стала проявлять признаки абсолютной, тотальной привязанности к моему Волку. Ходила максимально близко, прижимаясь боком. Вылизывала ему морду перед сном. И смотрела… Преданно. Как смотрят волчицы на своих самцов, когда знают, что этот самец — единственный в мире.
А Волк ждал. Очень ждал. Каждый день он проверял её, вдыхал её запах, его огромная туша вибрировала от сдерживаемого инстинкта. И каждый день отступал. Она была ещё маленькой. Ещё не готовой.
Так прошёл месяц. Потом другой. Потом третий.
———
— Егор, мне кажется, она перестала расти, — говорит Катя в одно утро, кутаясь в мой свитер. На улице второй день лупит дождь, холодный, осенний. Волки вчера остались дома. Луна уже давно перестала спать отдельно. Она ложится только рядом с Серым, уткнувшись носом ему в загривок, и так спит до утра.
Я тоже заметил. Одно время она прям вытянулась, набрала массу, шерсть стала гуще. А потом остановилась. Застыла. Она не совсем маленькая — размером с крупную лайку, — но значительно меньше волчицы Милы. И меньше, чем должна быть взрослая волчица оборотня.
Это напрягает. И меня, и Катю, и Волка.
— Что, если она больше не будет расти? — спрашивает Катя, и в её глазах такая тревога, что у меня сжимается сердце. Её запах резко меняется, становясь кисловатым от страха. Я тут же обнимаю её, прижимая к себе, вдыхая её макушку, успокаивая.
— Катюш, она тоже у нас особенная. Самая невероятная и самая сильная. Она справится. Всё будет хорошо.
— Мгм, — кивает она, но в глазах растерянность. — Всё будет хорошо.
Она сидит, гладит свой слегка округлившийся животик одной рукой, а вторую держит на груди. Там, внутри, она чувствует Луну. Свою маленькую, застывшую во времени волчицу.
— Она переживает? Выпусти, я побуду с ней, — предлагаю я.
— Нет, она спокойна. Кажется, переживаем только мы.
И переживаем мы ещё не один месяц. Пришла зима. Снег завалил двор, лес стоял белый и тихий, пахло морозом и хвоей. Новый год мы встретили вчетвером, с ёлкой, которую Марк притащил из леса, и с оливье, который Мила готовила три часа и всё равно пересолила.
Луна не изменилась. Ни на грамм.
Потом двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Я дарил Кате цветы — подснежники, первые, робкие, пробившиеся из-под снега. Она плакала. Не от грусти — от гормонов, говорит она. От счастья, думаю я, глядя на то, как она светится.
Наши малыши уже на подходе. Срок стоит на восьмое апреля.
— Катюш… я переживаю, — говорю я, поглаживая её животик. Сын толкается, сильно, настойчиво. Я их уже различаю: этот товарищ — боец, удар поставлен с утробы матери. А дочь… дочь тихая, мягкая, как её мама, она просто нежно ворочается.
А Катюша сейчас просто невероятная. Такая… Округлилась вся, и ей так идёт. Грудь, животик, бёдра. Кожа светится изнутри, волосы стали гуще, глаза ярче. Хочется всё время к ней притрагиваться, чувствовать её тепло, её жизнь. Я не могу удержать руки при себе. Постоянно глажу её живот, целую плечи, вдыхаю её запах, который теперь пахнет молоком, сладкой землёй и чем-то очень хрупким.
— Сына, не буянь, — говорю ему, кладя ладонь на живот. Он затихает, будто послушался.
— О чём переживаешь? — спрашивает Катя, накрывая мою ладонь своей.
— О том, что тебе рожать скоро, а мы тут, в глуши. До больницы сорок километров по бездорожью. Если что-то пойдёт не так… — я сглатываю. Сам не свой последнее время.
— Всё будет хорошо. Успеем, — она говорит спокойно, с такой уверенностью, что я верю.
Дурак. Потому что роды начались раньше срока. И очень стремительно.