Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 92 из 106

Не могу не написать об одном из лидеров революционного движения за независимость Гаити - Жераре Пьере Филиппе. Меня с ним связывала теплая дружба. В начале 60-х годов он ходил на костылях после перенесенного полиомиелита, приезжал в Москву лечиться, сохраняя инкогнито, я даже не знаю - настоящее ли это его имя. У меня осталась память о нем в виде деревянной фигурки ручной работы, книги о Гаити и письмо из Мексики, где он в то время жил, а еще значок, который символизировал свободный Гаити. Жерар был удивительным человеком. Коричневая кожа, европейские черты лица, блестящие огнем глаза, энергичный и бодрый. Его костыли и больные ноги - последнее, что бросалось в глаза, так привлекателен был он сам, так ярко проявлялась его незаурядная личность. Он много рассказывал мне о своей стране, о столице Порт-о-Пренсе, совершенно тогда для меня новом названии. Мы познакомились с ним в больнице, сразу подружились. В это время от навестившего меня тогда председателя Совмина Армении Кочиняна я узнала, что отстранили с поста 1-го секретаря ЦК КПСС Хрущева. Пока это был большой секрет, поскольку на днях должна была появиться в газете официальная информация.

Мы гуляли в Кунцевской больнице с Жераром по парку, и я ему намекнула, что завтра надо читать внимательно газеты. Он расхохотался: «Какие вы, советские, смешные люди, все у вас тайна. Что может быть такое в газете, о чем ты не можешь сказать сейчас? Только снятие Хрушева». Он удивлялся закрытости нашего быта для иностранцев. У меня дома Жерар бывал потом часто, в разные приезды. Кстати, однажды зашел на Серафимовича, когда у меня в гостях был друг, редактор журнала «Ровесник» Герман Кашоян, умный журналист, хороший парень. Увидев иностранца, он тут же ушел.

В середине 60-х годов я много болела и несколько раз подолгу лежала в больнице. То мучила бронхиальная астма, то сосудистые кризы. Больниц для так называемой номенклатуры было две - или Кунцевская, или на Грановского. Тогда там лечились многие известные государственные деятели и члены их семей, артисты, писатели, министр внешней торговли Патоличев, Семенов и Козырев - послы, и другие интересные личности. С Козыревым мы подружились, много разговаривали и виделись позже. Там же я сблизилась с ученым-экономистом Н.В. Орловым. Он говорил, что старается не общаться с женщинами, и относился ко мне то ли, как к ребенку, то ли просто, как к другу. Надо сказать, что я тоже женщин избегала. Редко в том кругу встречались думающие немещанистые женщины. Выделялась на общем фоне жена Андропова Татьяна Филипповна, человек эмоциональный, добрый, она иногда писала стихи, много читала. Заболела Татьяна Филипповна в 1956 году в Венгрии, когда Андропов работал там послом и были серьезные волнения с боями, танками и госпиталем в ее квартире.

В больнице я познакомилась со Степаном Щипачевым, у меня сохранились его письма и фотографии, которые он некоторое время после знакомства присылал мне.

Лечилась там пожилая дочь Чапаева, простая, крестьянского типа женщина с манерами командира.

Посол Козырев много рассказывал об Италии, где он тогда работал, о своем прошлом, о встречах и о впечатлениях - для меня это была и школа, и радость общения, в котором я так всегда нуждалась. В больнице я подружилась с Вильгельмом Либкнехтом, сыном немецкого политического деятеля Карла Либкнехта. Мы несколько лет перезванивались, иногда встречались. Мне запомнился его принцип изучения языка: главное - знать слова, тогда вас поймут. А грамматика - это последнее дело. Все равно, как настоящая немка вы говорить не станете, пусть будут ошибки, но, зная смысл слов, вы всегда сможете сказать, что хотите, и вас поймут.

Как-то мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что Вильгельм Карлович умер. Было больно.

Это были незаурядные, думающие люди, что меня и притягивало к ним.

Никиту Сергеевича Хрущева я видела не один раз и хорошо знала его семью. После смерти Сталина Хрущев сделал Кремль более доступным, и в Большом Кремлевском дворце часто устраивались приемы, на которых всегда бывали члены семей правительства. Мы с мужем не пропускали этих торжеств. На приемах Хрущев бывал улыбчивым, шумным, внешне со всеми дружелюбным. Его простецкий облик и манеры, вначале шокировавшие, уже к тому времени стали привычными.

Помню прием в честь полета в космос первой женщины-космонавта Валентины Терешковой. В Георгиевском зале, как обычно, вдоль стен стояли длинные столы с белыми скатертями, уставленные многочисленными яствами.

Еще до начала торжества в зал вошла Терешкова в сопровождении генералов, приостановилась недалеко от входа, ей навстречу быстрыми шагами двигался Никита Сергеевич. Сопровождавший что-то сказал Терешковой, но она отрицательно качнула головой и осталась стоять. Хрущев подошел, поздоровался, обнял. Терешкова мне тогда уже понравилась своей независимостью. Хрущев в состоянии приподнятости ее сдержанности не заметил.

В те годы к космонавтам проявлялось подчеркнутое внимание, на приемах они держались вместе - худенькие, в черных штатских костюмах (но это еще до их полетов). Семья Хрущева - дочь, сын, зять - с ними была знакома, они подходили, общались.

Первый космонавт Юрий Гагарин после полета всегда приходил на приемы в форме, с орденами, держался недалеко от Хрущева. Космонавты Титов и другие держались подальше. Хрущев подчеркнуто опекал Гагарина, явно гордясь им.

В начале 50-х годов у меня возникла личная неприязнь к Хрущеву. Я узнала подробности тщательной подготовки снятия с работы моего дяди, в основе которой были злопамятность и мстительность Хрущева. Эти качества проявились и в дальнейшем мелочном преследовании, которое привело дядю, а через шесть месяцев после него и его жену к преждевременной смерти. Никогда не смогла этого простить.