Страница 61 из 106
Уйти из семьи мне Анастас Иванович не разрешил. Переживал за мою судьбу. Алешу с его новой семьей никогда не принимал, мои дети и я были всегда согреты его теплом и заботой. Алеша потом расстался с той женщиной, искал счастья, покоя, женился снова, родился сын, но все было непросто.
Помню, как мы с экономкой Катей собирали Анастаса Ивановича в Америку, на похороны Джона Кеннеди. Приготовили смокинг и брюки в узкую полоску (их сшили срочно в ателье Легнера). Вернулся Анастас Иванович взволнованный - ему приходилось близко общаться с Джоном Кеннеди, и он искренне переживал преждевременную трагическую смерть молодого, энергичного и симпатичного ему президента. После возвращения часто вспоминал Жаклин Кеннеди, его поразили ее выдержка, красота и мужество. Он сказал ей об этом, прощаясь, а Жаклин преподнесла ему на память золотую монету-медаль с изображением мужа. Медаль осталась у меня, это подарок Анастаса Ивановича.
Вспоминается масса эпизодов, каких-то деталей, которые и были нашими отношениями.
Грустно и драматично окончилась жизнь Анастаса Ивановича. После вынужденного ухода на пенсию он жил на предоставленной ему последней даче по тому же шоссе, после Успенского, не доезжая совхоза «Горки-10». Уютная деревянная двухэтажная дача, недалеко река, место ему очень нравилось. Он говорил: «Хотели меня наказать, а мне в моем возрасте еще лучше - открытое место без елей и сырости».
На даче зимой он жил один - летом внуки были с ним, а зимой приезжали только на выходные. Потом все повзрослели, появились свои интересы. Сыновья и невестки приезжали все реже. Приблизилась к нему сотрудница его канцелярии, когда-то она работала там же, но далеко от него. Как говорится, «свято место пусто не бывает». Она официально имела какую-то должность при нем: то ли секретарь, то ли помощник, работала, вероятно, и на себя (прежде всего), и на госбезопасность. Как-то один из сыновей сказал отцу, что эта женщина играет незавидную роль и ее надо отдалить, Анастас Иванович ответил - «Я знаю, а ты можешь ее заменить?» Да, она вела хозяйство, следила за лекарствами, печатала его воспоминания, а дом, когда он умер, оказался просто пуст, тут уж все до банальности естественно.
За несколько месяцев до последней болезни он позвонил: «Приезжай». И я поехала на машине Министерства культуры, которая обслуживала мужа. Анастас Иванович был очень рад, приветлив, мягок, говорили немного, но от него шла ласковость, что таким я его и запомнила навсегда.
Когда Микоян умирал, мне позвонила его лечащий врач Клавдия Петровна, и я с детьми поехала к нему в больницу. Он уже был без сознания. Правительство хотело похоронить Анастаса Ивановича без шума. Обычно людей такого ранга провожали из Колонного зала и хоронили на Красной Площади. Но Брежнев распорядился не устраивать демонстрации. Предоставили для прощания зал Дома ученых, военного оркестра не было; хоронить его решили на Новодевичьем кладбище, рядом с матерью, братом, женой и сыном.
Узнав от мужа В. Кухарского, что из ЦК в Министерство культуры пришло указание не приглашать оркестр, я позвонила дудукисту Дживану Гаспаряну, который был на концертах в Москве, и попросила его сыграть у гроба Анастаса Ивановича. Пусть он уйдет под звуки родных напевов. Дживан играл, а я положила в карман Анастаса Ивановича прощальную записку на армянском языке.
Брежнев приходить в Дом ученых не собирался. Однако, получив огромное число телеграмм с соболезнованиями от многих глав правительств, после звонков из посольств с вопросами, куда и когда можно прийти выразить свое последнее уважение выдающемуся государственному деятелю (у всех свежа была в памяти его роль в развязке узла между Москвой, Кубой и США), правительство срочно распорядилось прислать оркестр, придать соответствующую форму похоронам. Приехал сам Брежнев и, естественно, его «сотоварищи».
На похороны пришло много людей, но еще больше в зал Дома ученых не попало - ближайшие улицы по Кропоткинской были оцеплены милицией.
У меня сохранилось много воспоминаний о Микояне, но обо всем не расскажешь.
В течение сорока лет Анастас Иванович был в числе главных руководителей советского государства. Все это время было невероятно сложным: строилось государство и становление его было сопряжено как с высокими достижениями, так и с трагическими событиями. Ум, воля, характер, энергия, вера в победу социализма, умение ладить с людьми - качества, свойственные Анастасу Ивановичу с юности и сопровождавшие его всю жизнь, делали его не только одним из главных, но иногда и единственно необходимым участником исторических событий.
Особенно проявились организаторские черты Микояна в годы Великой Отечественной войны.
Так было и в период развития промышленности и внешней торговли, и в период Великой Отечественной войны, в ГКО и позже, в Карибском кризисе.
Обязанности у него была самые широкие, особенно в годы войны и после нее, что было вызвано его выдающимися организаторскими способностями. Запомнился мне эпизод о ГКО. Когда вышло первое издание «Истории Отечественной войны», Анастас Иванович прочел ее и был расстроен тем, как описывалась работа ГКО. Он сказал: «Эти авторы думают, что у нас сидели стенографистки и всё записывали. А раз нет записей, значит, не было и работы. Мы были так заняты, что все вопросы решали тут же по телефону, без стенографисток и записей».
Как член Политбюро он не просто был в курсе всех проблем и дел в государстве, а знал все досконально, так как был востребован особенно в сложных ситуациях. Я не буду перечислять все обязанности, возложенные на Анастаса Ивановича во время войны, за которые он отвечал лично. Будучи в предвоенное время наркомом Наркомвнешторга, он уже тогда проявлял организаторский талант и умение добиваться нужных результатов. А во время войны обязанности расширялись постоянно. Была создана Ставка Главного командования Вооруженных Сил. В ней Микояну как советнику приходилось решать вопросы оборонного характера. То, что до войны относилось к обязанностям Комитета обороны. Была создана Комиссия бюро СНК СССР по текущим делам, которая на ежедневных заседаниях принимала решения неотложных хозяйственных вопросов. В нее также входил Микоян, вторым лицом после Вознесенского.