Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 101 из 106

Эпилог

Система калечила судьбы, характеры.

Помню фильмы армянского режиссера Артура Пелешяна «Мы» и «Начало», они были отмечены международными премиями. Работу в Ереване на студии ему не давали. Я говорила о Пелешяне с первым секретарем ЦК Армении Кочиняном, пользуясь его доброжелательным отношением ко мне, просила, хлопотала, подтверждая талант режиссера получением международных премий. Ответ был поразительный: «Пусть едет туда, где ему дали премию». Да, это, конечно. Система. Через много лет Артур приехал к Стасу, они думали вместе создать фильм. Стас был в восторге от глубины и искренности сценария Пелешяна.

А судьба Паруйра Севака? Подружившись с ним, оценив его великий талант и чувствуя его трагедию, я разговаривала в 60-х годах с секретарем ЦК Армении по идеологии Робертом Хачатряном, убеждала, приводила в пример Литву и отношение ее руководства к поэту Межелайтису. Для перевода его стихов были приглашены в Литву лучшие русские поэты.

«Нет, этого не будет». И Паруйра Севака почти не издавали в Армении и мало переводили. Власть толкала его к гибели. За что? За талант, за честность.

Артур Пелешян, тончайший художник, стал страдать депрессией. Паруйр Севак ушел от нас. Ненаписанного сколько мы не прочли, мир не увидел. Но ведь я помню и время, когда талантам давали дорогу, поддерживали, вероятно, не всех, но заметных, и это тоже было советское время.

Что же происходило? И как все это созрело, окрепло, приняло огромные масштабы? Сама Система государства не терпела проявления яркой личности, механизм работал так, что личность не могла сформироваться, а если, несмотря ни на что, личность проявляла себя, ее сметала уничтожала Система, ее исполнители.

Когда умер Сталин и уже довольно долго правил страной Хрущев, родилась поговорка: «Был культ личности, а теперь есть культ, но нет личности». Да, те, первые, еще понимали, что творческие личности должны быть, должны существовать талантливые театры, коллективы, их нужно поддерживать, убивать культуру нельзя. Понимали, конечно, в определенных рамках. Все должно было быть в рамках. Это главное. Вылез из рамки - гибель.

После смерти Сталина по рукам ходила машинописная страничка из Геродота. Не знаю, действительно ли текст принадлежит Геродоту, но не это важно. Там рассказывалось следующее. К сильному царю обратился более слабый соседний царь и попросил совета, как укрепить государство. Царь повел его в поле с пшеницей, показал на колосья и сказал: «Видишь, над полем кое-где торчат отдельные колосья, они нарушают порядок, их надо срезать, и все поле станет ровным». «Поле» у нас действительно становилось ровным. К руководству приходили люди очень невысокой культуры, карьеристы, лишенные нравственных принципов, но верные Системе. Это отдельная тема. Но когда провозгласили перестройку, к ней прослойка номенклатуры готова не была, она не понимала ее сути. Что перестраивать? Как?

И тут возникают проблемы Карабаха, Сумгаит и реакция правительства Горбачева. Диалог на разных языках. Вечная тема. У Антониони в «Красной пустыне» героиня, не находя единомышленников, взволнованно рассказывает о своих трудностях сошедшему с корабля на пристань иноземцу, но он не может ее понять, поскольку не знает языка.

У кинорежиссера Георгия Данелии в фильме «Кин-дза-дза» инопланетянин говорит, что их правительство живет на другой планете. Да, так и было у нас. Так и есть.

Думаю о своих родных. Они хотели созидать, строить, и с их энергией, жаждой деятельности, знаниями и верой в идею справедливости добились бы выдающихся успехов. Но их обманула Система.

Дочь Нина с самого раннего возраста поражала добротой и отзывчивостью. Она все могла отдать другим, всех жалела и такой осталась до сих пор.

Поступив на работу в Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, она пришла к религии, у нее родился сын. После его крещения меня мучила мысль о его трудной судьбе в будущем: дома Бог, Церковь, в школе надо будет скрывать двойную жизнь... Меня долго давил этот страх. До перестройки. Вот так во всем - немножко отходишь от общепринятого и возникает трагедия. И изменится ли когда-нибудь, чтобы спокойно жили, хотя бы внуки?

С 1995 года стала работать в журнале, который основал мой сын. Продолжала вести общественную работу в Фонде Мира в детской комиссии, занималась детьми из «горячих точек», которых привозили на отдых. Получила награду - золотую медаль «За укрепление мира». Идет жизнь, приносит горе и радость, но вокруг нарастает напряженность.

Чудовищно, как незаметно привыкаешь к дикой войне, развязанной в Чечне. Это стало постоянной тупой болью.

Страшные политические схемы, расчертившие кровавыми бездонными пропастями Армению, Грузию, Таджикистан, Северный Кавказ.

Хочется вырвать сердце, чтобы не ощущать ту постоянную боль, которая живет в нем. Тяжелый инсульт у моей сестры Нины. Она в Тбилиси в госпитале одна. Перевезти пока нельзя. Сыновья ее в армии.

Равнодушие охватило всех. Перемешалось все - инфекция национализма, поразившая народы, война, рождающая месть и ненависть; сметены нравственные ценности, забыто все, что объединяло. Помню ту войну, главную Отечественную, и то чувство общности в госпиталях, в детских домах с эвакуированными детьми - невыдуманное чувство.

Это тоже болезнь, охватившая мир, и надо ждать ее конца, но сил нет, и только боль, постоянная боль поселяется в душе, в сердце.

Сестру Нину сыновья привезли ко мне. Смотрю на нее с болью не только глубокой, но физически острой. «Ах, война, что ты, подлая, сделала?» - но войны вроде настоящей нет, хотя то, что есть, хуже, и нет конца, и умирают люди в Тбилиси от голода. Бедная моя сестра - ее среднего сына, полковника, прошедшего Афганистан, выстрелом в спину убил солдат его части. Два года она жила у меня, потом в семье старшего сына, тоже полковника, в Новороссийске. В Тбилиси осталась пустая квартира, ее пришлось продать за гроши, все усложнилось. Трудно им очень.