Сдавайся, пышка.

Глава 5. Танцы на лезвии бритвы

Внутренний телефон на моём столе трезвонит ровно в десять утра, и я даже не вздрагиваю. Знаю, кто это. Точнее, по чью душу этот звонок.

— Варвара Алексеевна.. — высокий голос Светочки, нашего лучшего массажиста, дрожит так, будто она только что вышла из клетки с голодным тигром. — Этот новый пациент.. он совершенно невыносим! Заявляет, что у меня «руки как у варёной медузы», и что он не позволит себя «гладить, как породистого щенка». А когда я попыталась усилить нажим, он просто.. просто рассмеялся мне в лицо! Приказал прислать кого-то, кто не боится сломать ноготок.

Закрываю глаза и, тяжело вздыхая, тру переносицу. Бумага шуршит под моими локтями, напоминая о стопке неразобранных отчётов, но я уже понимаю: сегодня на это времени не останется.

— Иди отдохни, Свет. Выпей чаю с мятой. Я сама им займусь.

Положив трубку, встаю и накидываю халат. В кабинете душно, и я открываю окно, впуская свежий весенний воздух, а потом с сожалением смотрю на свой утренний кофе, который успел превратиться в холодную бурую жижу. Вылив его, подхожу к высокому зеркалу в углу, чтобы поправить волосы, и замираю.

Из отражения на меня смотрит женщина с яркими, лихорадочно блестящими глазами и.. улыбкой. Широкой, торжествующей улыбкой, которую я даже не осознавала.

— Дура, — шепчу своему отражению, и улыбка мгновенно сползает с губ.

Сурово смотрю на себя и с размаху хлопаю ладонями по щекам. Кожу обжигает, в ушах звенит, зато немного прихожу в себя.

— Не размякай, Белова. Слышишь? Не смей таять от его взгляда. Там стали больше, чем в бронепоезде! Генералу просто скучно. Заперт в четырёх стенах, лишён власти, нормальной еды и движения. Ты для него — единственное развлечение. Мягкая игрушка, которую можно подразнить. Если дашь слабину, этот мужчина снова назовёт тебя «балластом». Он не помнит ту встречу пять лет назад, забудет и эту. Ты для него лишь эпизод, не больше.

Помогает. Я поправляю рыжую косу, туго перехваченную резинкой, и решительно выхожу из кабинета. Сунув руки в карманы, неторопливо иду по коридору, с улыбкой здороваясь с пациентами и персоналом.

В кабинете массажа моё сердце начинает биться чаще, но это не из-за присутствия генерала, а из-за тяжёлого запаха масел, витающих в воздухе. Пахнет горьким миндалём и свежестью эвкалипта.

Даниил Воронов уже лежит на кушетке, накрытый до поясницы белой махровой простынёй. Его спина — огромный, бугристый материк из шрамов и перекатывающихся под кожей мышц. В свете настольной лампы кожа кажется бронзовой.

— Светочка показалась для вас слишком нежной? — заговариваю ещё у двери, стараясь, чтобы голос звучал максимально официально.

Воронов не двигается, лишь его плечи чуть напрягаются.

— Светочка была слишком напугана, — глухо отзывается он. Сильный мужской бас в закрытом пространстве гудит, как работающий трансформатор. — А мне не нужна жалость, доктор. Мне нужно, чтобы кто-то пробил бетон, в который превратилось моё тело.

Я подхожу к стеллажу и беру флакон с маслом арники. Крышка открывается с сухим щелчком. Выливаю немного густой, липкой жидкости в руки и начинаю их растирать. Звук трущихся друг о друга ладоней заполняет тишину кабинета. «Шурх-шурх».

— Пожёстче хотите? — подхожу к кушетке и встаю у изголовья. — Будет вам жёстче, генерал. Только потом не жалуйтесь.

Опускаю разогретые ладони на его трапециевидные мышцы и невольно вздрагиваю. Тело под моими пальцами кажется раскалённым. Делаю первое движение — жёсткое, глубокое, буквально вдавливая ладони в плоть, — и мои колени предательски подгибаются. Под кожей Воронова пульсирует такая мощь, такая первобытная энергия, что меня бросает в дрожь.

— Сильнее, — сквозь зубы приказывает генерал и, вжимаясь лицом в отверстие кушетки, хрипит: — Не смей меня жалеть.

Стискиваю зубы. Сам напросился!

Давлю всем своим немалым весом, вкладывая старую закостеневшую обиду за «массаж пяток» и своё жгучее желание доказать этому непробиваемому типу, что я настоящий профессионал.

Костяшки пальцев с силой проходят вдоль его позвоночника, там, где выпирают позвонки, где костный мозоль сковал его волю. Слышу, как тихо поскрипывают под моими руками напряжённые сухожилия.

— Приготовьтесь, Даниил Викторович, — с жаром выдыхаю я. — Завтра каждое движение будет приносить вам страдание!

От напряжения на моём лбу выступает пот, одна капелька скатывается по виску и падает прямо ему на лопатку. Мужчина вздрагивает всем телом, и я замираю:

— Может, хватит на сегодня?

— Ещё.. — Воронов издаёт звук, который кажется чем-то средним между стоном и рычанием. — Ты.. оказывается, кое-что умеешь.. Барби.

Молчу, сосредоточившись на его пояснице. Мои пальцы работают как поршни, выискивая болевые точки и разминая зажимы. Но чем жёстче я становлюсь, тем сильнее меня «ведёт». Сладкий аромат масла и пряный запах разогретого мужского тела туманят голову.

Кончики пальцев покалывает, а по телу разливается приятный, тягучий жар. Вижу, как от моих прикосновений на загорелой коже генерала расцветают красные пятна, как вздуваются вены на его руках, вцепившихся в края кушетки, как белеют костяшки пальцев.

— Больно? — спрашиваю, и голос вдруг срывается на шёпот.

Воронов резко поворачивает голову и бросает на меня взгляд — обжигающий, затянутый дымкой, пробирающий до костей.

— Это приятная боль, Варя. Самая приятная за последние пять лет.

И вдруг перехватывает мою руку. Его ладонь, огромная и горячая, стискивает моё запястье, будто кандалы. Замираю, и перехватывает дыхание. В тишине кабинета слышно, как настойчиво тикают часы на стене, отсчитывая секунды моего плена.

— Отпустите, — пытаюсь освободиться, но генерал держит цепко.

— Чего так боишься, доктор? — Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом ракурсе его лицо кажется ещё более хищным. — Боишься, что я увижу, как покраснели твои щёки и дрожат руки?

Резко вырываю руку, чувствуя, как на коже остаётся пылающий след от его пальцев. Сердце колотится в горле, ноги окончательно превращаются в вату, но я упрямо качаю головой и отвечаю ледяным тоном:

— Чтобы вы знали, интенсивный сеанс для такого крупного и атлетичного пациента, как вы, по моим усилиям сопоставим с интенсивным марш-броском на дистанцию около пяти километров.

Наверное, я привела верный пример, доступный для понимания, поскольку во взгляде генерала мелькнуло удивление. А я продолжала свой ликбез, доказывая этому бесчувственному солдафону, что испытываю серьёзную нагрузку.