Страница 4 из 23
Кладу ладонь на его бедро. Сквозь плотную ткань брюк чувствую не плоть, а практически раскалённый бетон. Мышцы забиты в постоянном спазме, тело выстроило глухую оборону против боли, которую этот упрямец привык перемалывать зубами.
— Сейчас я буду проверять рефлексы и чувствительность. И если вы попытаетесь сопротивляться, я наглядно продемонстрирую, что профессионально умею причинять боль. Чисто в медицинских целях, разумеется.
Беру со стола неврологический молоточек. Тяжёлый, холодный инструмент хищно блестит под люминесцентными лампами.
— Ложитесь на живот, Даниил Викторович. Живо.
— Я бы с гораздо большим удовольствием прилёг на тебя, Барби, — иронично выплёвывает он, но в голосе нет прежней уверенности.
Взгляд Воронова сейчас весит тонну. В этих стальных глазах — ядерная смесь из ярости, унижения и чего-то, что у обычных людей называют отчаянием. Я молча выгибаю бровь, демонстрируя полное отсутствие интереса к его подкатам. Генерал секунду сверлит меня глазами, а затем выдавливает сквозь сцепленные зубы:
— Массаж пяток, значит?
Не дожидаясь ответа, он опирается своими непомерными ручищами о край кушетки. Мышцы на предплечьях вздуваются тугими узлами, лицо багровеет, и он с трудом переворачивается на живот.
— Только для разогрева, — вкрадчиво шепчу я, нависая над его широченной спиной.
Пять лет назад этот человек улетел, оставив меня глотать снежную пыль и обиду. А сейчас он никуда от меня не денется. И, боже, как же мне это нравится!
Воронов
Взгляд этой строгой пышки — как ледяной скальпель, как выстрел в упор. Я привык, что бабы при виде моих погон либо тают, либо тушуются, а эта рыжая Валькирия смотрит так, будто я — дефектная деталь, которую она вознамерилась выправить. И, чёрт возьми, я подчиняюсь. Просто валюсь на живот, вжимаясь челюстью в жёсткую медицинскую подушку, лишь бы не выдать того, как позорно дрогнули руки.
А потом она касается моей спины.
Латекс перчаток — тонкая преграда, которая только усиливает жар её ладоней. Каждое движение, каждое уверенное нажатие пальцев вдоль позвоночника отзывается в теле не только привычной тупой болью, но и первобытным, тягучим огнём, прожигающим чресла. Когда она осторожно проходится молоточком по пояснице, я не выдерживаю. Сдавливаемый в груди рык вырывается хриплым, рваным стоном.
— Потерпите, генерал, — шепчет женщина над самым ухом, и её дыхание щекочет мне затылок. — Знаю, что больно.
Дура. Какая к чёрту боль? Я лежу и до белых костяшек сжимаю края кушетки, потому что единственное, о чём я сейчас могу думать — это о том, как запредельно долго у меня не было женщины. И о том, что эта «Барби» пахнет ванилью и грехом, от которого у меня окончательно сносит все тактические настройки.