Страница 4 из 85
— Ночь уже близко, — отозвалась Кира, перешагивая через корень, похожий на обмотанное бинтами колено. — Аврора гаснет, растения сворачиваются, светляки уходят под кору. Часа через два будет совсем темно. Нужно найти светящуюся иву. Они круглосуточно пылают. Там и привал устроим.
Словно подтверждая её слова, куст «стеснительных» тюльпанов на обочине тропы сомкнул лепестки, погасил огоньки и обвис, как мокрый зонт. Кувалда рубанул мачете очередную лиану. Та упала вяло, без обычного пружинящего сопротивления.
Я шёл в середине колонны и занимался делом, которое любой орнитолог описал бы фразой «принудительная гигиена упирающейся птицы». Архимед лежал у меня на левой руке, прижатый к груди, как младенец после кормления, и был категорически недоволен жизнью.
Влажная салфетка в моей правой руке методично ходила по его грудным перьям, превращая жёлтые сосульки обратно в белое оперение. Очень медленно превращая, надо сказать. Сок очень липкий. Какаду дёргался, ворочался и бубнил, но терпел — потому что кожа под слипшимися перьями чесалась, а почесать её можно только после очистки.
— Больно! Дэнька — живодёр! Птичку мучают! Пр-р-рава! Где пр-р-рава!
— Сиди ровно, чучело, — я подцепил салфеткой особенно хорошо засохшую каплю на подгрудье. — Сам вымазался, а теперь я виноват.
— Архимед чистый! Сок полезный! Маска для пер-р-рьев! Натур-р-ральная!
Обычная перепалка. Проблема в другом.
Питомец нашего лидера крутился вокруг меня, как спутник вокруг планеты. Медоеды в дикой природе жрут всё подряд, но своё название получили за патологическую, почти религиозную любовь к мёду. Ради улья медоед полезет в драку со львом и останется при своих.
А от нас разило янтарным соком, как от ходячей кондитерской.
Клим в третий раз за минуту обошёл меня по дуге, ткнулся носом в мой левый берц и с таким усердием втянул воздух, что я почувствовал тягу на лодыжке. Его маленькие тёмные глазки посмотрели вверх, на мои руки, где лежал перепачканный соком какаду, и в этих глазках горело чистое, незамутнённое вожделение.
Архимед заметил.
— ЗУБАСТЫЙ! ОПЯТЬ! — попугай вжался в мою грудь и угрожающе щёлкнул клювом. — Пошёл! Кыш! Птичка — не еда! С ума сошёл⁈ Архимед горький! Невкусный! Пер-р-рья застрянут!
Сладкоежка облизнулся. Широким, розовым, абсолютно бессовестным языком.
— Ты для него сейчас — леденец в обёртке, — прокомментировал я, вытирая очередное перо. — Потому сиди и не дёргайся, а то познакомитесь поближе.
— Ка-р-р-раул! Охр-р-рана! Хозяин, защити! Барсук бешеный!
Кремень покосился на нас через плечо. Его каменное лицо оставалось бесстрастным, но в уголке рта дёрнулась назревающая ухмылка.
— Клим, ко мне, — негромко позвал он.
Медоед повернул голову, посмотрел на хозяина, потом обратно на меня. Явственно подумал: «Приоритеты». И продолжил облизываться.
— Ваш зверь — тот ещё разбойник, — заметил я Кремню, аккуратно отодвигая медоеда коленом. Зверь воспринял это как приглашение и попытался сунуть морду мне в карман куртки.
— Он на сладкое дурной, — буркнул Глеб. — Как учует — выключается.
Салфетка в моей руке окончательно пожелтела и утратила смысл существования. Клим попытался выхватить её из рук, но я успел отправить вещь в Инвентарь. Достал свежую и принялся за левое крыло своей птички. Попугай вывернул шею и уставился на подбирающегося медоеда с выражением приговорённого.
— Обжора тр-р-ронет! Птичка заор-р-рёт на весь лес! — пообещал попугай.
Фоновый «Поиск жизни» работал на автомате. Ментальная сеть, раскинутая на сотню метров вокруг, ловила каждый биоэнергетический всплеск. Мелочь шныряла в кронах, черви ворочались в корнях, стайка летучих тварей пересекла зону слева направо и ушла за пределы восприятия.
И тут справа, в десяти метрах за стеной раскидистой листвы — вспыхнул крупный хищный контур. Я сразу же стянул восприятие к нему.
Вытянутое тело, прижатое к толстой ветке. Четыре мускулистые лапы, подобранные под корпус. Длинный хвост, свешенный для баланса. Сознание сфокусированное, с характерной остекленевшей концентрацией засадного охотника. Он лежал на ветке, как чернильная клякса, и его внимание было направлено на нашу колонну. Точнее — на самого мелкого. На Кулька, замыкающего строй.
Пантера. Или местный аналог.
Я продолжал идти, оттирая перо Архимеда, и одновременно послал ментальный импульс. Мягко, обволакивающе. Образ: «Добыча опасна. Стая большая. Много когтей, много зубов. Лучше подождать. Следующая добыча будет проще и безопаснее. Эти — плохой выбор. Уходи. Охоться в другом месте».
Засадный хищник замер. Его концентрация дрогнула, как пламя свечи от сквозняка. Лапы чуть расслабились. Хвост качнулся. Секунда… другая… и тёмный контур бесшумно стёк с ветки, будто капля чернил с пера. Мягкий шорох листвы — и сигнатура двинулась прочь, растворяясь в зелёной каше биосигналов.
Группа шла дальше. Кувалда рубил лианы. Кира проверяла мох на предмет следов. Синяк что-то записывал в блокнот с водоотталкивающими страницами. Кулёк подталкивал Тачку через корни.
Ни одна живая душа ничего не заметила.
— Ой, хор-р-рошо! — блаженно выдохнул Архимед, когда я добрался до особенно зудящего участка на зобу и оттёр засохшую корочку.
Медоед тем временем предпринял новую попытку. Клим обогнал меня, развернулся и встал поперёк тропы, задрав плоскую морду. Его ноздри ходили ходуном, с нижней губы свисала нитка слюны. Когти на передних лапах ритмично скребли по земле.
— Клим, — с нажимом повторил Кремень.
Медоед оглянулся на хозяина. В его взгляде читалось: «Я слышу тебя, босс, и глубоко уважаю, но ты же сам чуешь, как от этого типа пахнет?»
И тут зверь замер на полушаге. Его лобастая башка дёрнулась влево. Ноздри раздулись, затрепетали. Медоед больше не смотрел на меня. Его внимание целиком переключилось на что-то в зарослях по левую сторону тропы. Что-то, что пахло ещё лучше.
Он сорвался с места.
Я машинально попытался остановить его, но зверь полностью проигнорировал, а бить его по мозгам жёстко не хотелось. Приземистое тело мелькнуло серо-бурой молнией, и медоед ввинтился в стену папоротников, как торпеда. Листья взметнулись, стебли хрустнули, и через секунду остались только качающиеся макушки растений. Живая борозда стремительно удалялась вглубь джунглей.
— Клим! — рявкнул Кремень. Голос командирский, жёсткий, привыкший к подчинению.