Страница 50 из 108
Я обдумываю всё, что он сказал, не в силах выкинуть из головы образ двух мальчишек, играющих в прятки посреди хаоса Ночного рынка. Или его маму — и то, как она выглядела. Или того, кто его предал — эта боль была настолько глубокой, что заставила его сдвинуть с места миры.
Я уже собираюсь задать вопрос, как его голос прерывает тишину.
— Ты отлично справляешься, Бри, — тихо произносит Люк. Всего три слова и мое имя, но от них глаза внезапно, по-идиотски защипало от подступивших слез. Прошло уже много месяцев с тех пор, как кто-то говорил мне это искренне. — Ты справляешься. И я говорю не только о сделке с Хазааром. Я прекрасно понимаю, насколько ужасен ад для тех, кто никогда здесь не бывал. Ты храбрая, и я бы ни за что не упрекнул тебя, если бы это было не так, но ты переносишь всё это гораздо лучше, чем я ожидал.
— А чего ты ожидал?
— Гораздо больше дрожи. Может быть, немного рвоты. И целое море слез. — Он бросает на меня теплый взгляд. — По крайней мере, нескольких моментов, когда ты будешь умолять меня вернуть тебя в верхний мир.
— Готов поспорить, ты с нетерпением этого ждал. Как я валяюсь в ногах и молю о пощаде.
Слова зависают в воздухе. Я совсем не собиралась придавать им такой двусмысленный оттенок, но атмосфера между нами меняется мгновенно. Он судорожно втягивает воздух, сильнее сжимая руль. Его глаза встречаются с моими и задерживаются так долго, что я даже рада, будто мы одни на дороге. Интересно, всплывает ли в его памяти та же дикая картинка, что и у меня — я в том самом положении после побега из Ночного рынка, на коленях, но вглядывающаяся в него совсем иначе?
Отчаянно пытаясь разрядить обстановку, я хватаюсь за ближайшую правду.
— Если ты удивлен, что я не так шокирована, как ты ожидал, то, наверное, всё потому, что самое худшее, что могло со мной случиться, уже произошло. После той автокатастрофы, в которой погибли мои родители, любые объективно ужасные вещи просто меркнут на этом фоне.
Что ж, отличный способ убить романтический настрой. Но на случай, если этого недостаточно, я добавляю:
— К тому же я сижу на мощных антидепрессантах.
Не то чтобы я исправно их принимала, но ему необязательно об этом знать.
Меня разбирает зевка, и Люк тут же цепляется за смену темы.
— Тебе нужно отдохнуть. Можешь лечь сзади, там поудобнее.
— Значит, теперь ты заботишься о моем комфорте? — поддразниваю я, пытаясь сделать вид, что только что промелькнувшая между нами искра не оставила меня без дыхания. — Где была эта забота, когда я просила новое кресло с поддержкой поясницы?
— Бюджетные сокращения никого не щадят.
— А как насчет тебя? Ты же не спал в поезде, верно? Ты на ногах уже несколько дней.
— Я в порядке. — Но мне не кажется? Или в его голосе и правда слышится легкая одышка? — Я предпочитаю довезти нас до Чикаго.
Я перебираюсь назад и устраиваю подушку из своего баула. От одного только движения в горизонтальном положении сознание начинает затуманиваться. Прежде чем сон успевает сморить меня, с моих губ срывается вопрос.
— Твой близнец — однояйцевый?
— Разнояйцевый. — Люк бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. — И прежде чем ты спросишь: да, я красивее.
• • •
Люк будит меня посреди кошмара, его выражение лица нечитаемо.
— Прости, — извиняюсь я. Сообразив, что мои стоны и бормотание могли принять за какой-нибудь эротический сон, я добавляю: — Мне часто снится кошмар о той ночи, когда произошла автокатастрофа. Только и всего.
Он хмурится. — Мы в Чикаго. Я сомневался, стоит ли тебе давать выспаться, но, пожалуй, рад, что разбудил.
— Я тоже. Ненавижу его, но отделаться не могу.
Кивнув в знак понимания, он говорит:
— Раньше мне часто снились кошмары. Теперь мне вообще ничего не снится.
— Завидую.
Мы останавливаемся у заправки и минимаркета, чтобы запастись едой и водой. Я отпрашиваюсь в туалет, чтобы привести себя в порядок и сменить порванные джинсы на мягкие леггинсы. Мои волосы — сплошное недоразумение, а поскольку они кудрявые, расчесать их невозможно без воды и порции бальзама. Я кое-как прочесываю пальцами самые страшные колтуны и собираю волосы в хвост. То ли короткий сон, то ли долгожданная пауза на туалет, то ли смена одежды — но выхожу я оттуда с ощущением себя совершенно новой женщиной.
— Прямо как в Seven-Eleven, — говорю я Люку, встречая его у входа в магазин.
— Где твой кинжал? — спрашивает Люк. Я поворачиваюсь, показывая, как он пристегнут к бедру и почти не выделяется на фоне леггинсов. — Я хочу максимально отдалить нас от Ночного рынка, чтобы у гончих не было шансов догнать нас, когда он снова материализуется и выпустит их на свободу.
— Справедливо. Мы возвращаемся к машине с сумками, набитыми всякими случайными снеками. Люк выбирал их сам, потому что я чуть не схватила упаковку сушеных глаз, приняв их за конфеты. Он расплатился горстью банок с душами. Сидевший за кассой сотрудник выглядел таким же уставшим и изнуренным, как любой работник круглосуточного магазина в моем мире, если не считать его цвета кожи — синюшного.
— Странно, — замечаю я по дороге. — В аду есть круглосуточные магазины и закусочные, но я до сих пор не видела ни одного парка. Чипсы и крендельки на месте. Машины есть, но выглядят древними. Почему так?
— Исчадия ада ненавидят в этом признаваться, но подземный мир во многом списан с верхнего. До недавнего времени возможности попасть туда почти не было, пока с завесой не началась вся эта хрень, так что всё здешнее копирование строится на догадках и воспоминаниях. Большинство похожих вещей здесь появились благодаря людям, которые обосновались в аду после заключения неудачных сделок с демонами, заперших их здесь.
— И «Боба» тут нет, — говорю я, проходя мимо того места, где по идее должен был быть парк Миллениум, но возвышается лишь очередной небоскреб.
— Художественных излишеств тут не сыщешь, — бросает Люк, подходя к минивэну. — Особенно учитывая, что Иллинойс — родина Департамента инженерных наук.
— Естественно, — бормочу я, залезая на пассажирское сиденье и закидывая дорожный баул назад.
— С чего начнем?
Он распахивает один из пакетов, демонстрируя ассортимент закусок. Меня вдруг осеняет: я не хочу ничего из этого. Более того, мне вообще не хочется есть.
— В чем дело? — спрашивает он, замечая, как я хмурюсь.